В метель под парусом.

01 февраля 1996 года, 00:00

Участники Трансглобальной — Георгий Карпенко, Виктор Яровой и Валерий Тимаков на фоне уникального снегоката

Как летит время! Казалось бы, совсем недавно завершился первый этап Трансглобальной парусной экспедиции «Ветер планеты» — поход на буере по арктическому побережью России. А уже состоялось новое важное событие в истории путешествий под парусом — экспедиция в Северном море на яхте «Урания-2», которой вскоре предстоит обогнуть земной шар в меридиональном направлении, через Атлантический, Тихий и Северный Ледовитый океаны. В ходе этого уникального плавания предполагается на парусном снегокате, опробованном на льду Обской губы, пересечь Антарктиду через Южный полюс. Трансглобальная парусная экспедиция посвящена 300-летию Российского Флота и подготовлена при участии строительной фирмы «Эверест-компани», журнала «Военный парад», Средневолжского коммерческого банка, фирмы «Т-Хелпер» (навигация и радиообеспечение) и фирмы «Кодак». В этом номере мы познакомим читателей с записками руководителя экспедиции, рассказывающими о том, как она начиналась, и пожелаем ее участникам попутного ветра. Ведь самое сложное у них — впереди.

Хорошо помню тот прошлогодний день, когда наша Трансглобальная с грудой яркого снаряжения вывалилась на заснеженный обский лед. Мы приехали в Салехард, чтобы на парусном снегокате дойти до мыса Челюскин, самой северной материковой точки России, и тем самым доказать серьезность нашего намерения в будущем пересечь Антарктиду.

Какое-то время мы собирали дюралевую раму снегоката, в специальные гнезда вставляли оси колес и сами колеса — широкие раздутые камеры от АН-24, — укрепляли мачту, натягивали ванты. На глазах рождалась машина, настолько необычная для снежных просторов Заполярья, что грузовики, курсирующие через Обь из Салехарда в Лабытнанги, приостанавливались возле нашего лагеря.

Настроение было приподнятое. Заканчивая работу, мы все чаще посматривали на север, куда уходила Обь и где лежали 3000 километров нашего пути.

К вечеру 6 февраля все было готово к старту. Мы привязали к снегокату «поезд» из трех нарт, в которых разместились снаряжение и продукты на три месяца путешествия. На палубе снегоката уложили большие сумки с легкими и объемными вещами — каркасной палаткой, 4-местным спальным мешком, парусами, посудой. Паруса и ветер должны были приводить в движение наш караван. Мы сами, располагаясь сзади снегоката и держась за раму, намеревались легко скользить на лыжах, управлять парусами и рулить в нужном направлении. Так было в наших предыдущих походах, когда были ветер и более-менее твердая снежная поверхность.

Наши опасения, конечно же, оправдались — стартовав в безветренную погоду, мы сразу увязли в сугробах. За снегокатом оставалась глубокая траншея, и наших сил хватало лишь на 50-70 метров пути, после чего мы, тяжело дыша, две-три минуты приходили в себя.
 
Двигались так: сначала уплотняли снег на метр впереди снегоката, затем, сделав откат назад и разогнавшись на этом метре, проминали еще один — и так далее. Когда попадался участок снега потверже, удавалось без передышки пройти 120-150 метров, но это случалось два-три раза на дню, не чаще. Иногда мы выходили на наледь, и по ее ровной поверхности снегокат скользил легко, почти без наших усилий. Впрочем, наледь встречалась еще реже, чем плотный снег. Нарты мы уже давно отцепили, поэтому через каждый километр возвращались за ними по утрамбованной колее — шли бодро, даже переговаривались. С нартами проблем не было: во-первых, след уже пробит, а во-вторых, на каждого приходится чуть больше ста килограммов груза, и за собой их тащить легче, чем толкать снегокат.

Первые дни проходим по два-три километра в сутки. Все время висят тучи, из них днем и ночью сыплет снег. Ветер нам уже не помогает, слишком слаб. Через три дня приходит зверский аппетит, и с тех пор чувство голода, несмотря на увеличенный рацион, не покидает нас до конца похода.

Середина февраля. 67-я параллель. Медленно поднимаемся по Обской губе. Морозный воздух, бескрайние ледяные просторы, пасмурное небо. Безветрие практически полное — от парусов нет никакого толку, и мы с утра до вечера впряжены в тяжелый снегокат... Стараемся не впадать в отчаяние — а вдруг завтра погода улыбнется нам? На привалах гадаем и спорим. Но прогнозы, составленные из личных пожеланий, в Арктике не сбываются. И вот, когда все надежды на удачу уже потеряны, по едва уловимым признакам чувствуем, что в погоде происходят какие-то изменения, и наконец понимаем, что снег становится плотнее.

Нас четверо. Друг друга мы называем «трансглобалами». Слово это сопровождает нас с самого начала похода. Тима, он же Валерий Тимаков, как-то раз выдал: «Нарты я привязал трансглобально». Все поняли — не только прочно, но и надолго, не всякий развяжет. «Полковник», большой любитель к месту и не к месту пропеть строчку из какой-нибудь советской песни, объявляет о своей идее создания ансамбля «трансглобальной» песни и «трансглобальной» пляски. «Поручик» быстро сочиняет с этим словом четверостишья, преимущественно непечатные. Вообще, несмотря на адскую усталость, мы в хорошей форме, уныние нам не грозит. Мы по 10-12 часов в день толкаем снегокат по глубокому снегу — понятно, что при такой черепашьей скорости нам целой жизни не хватит, чтобы дойти до Челюскина. Но вот кто-то из нас удачно острит по этому поводу, и мы, повиснув на раме, дружно хохочем, хотя и сознаем неуместность веселья среди этих бескрайних просторов.

Пригодность человека к небольшим по составу экспедициям определяется не только его коммуникабельностью, физической подготовкой, чувством юмора и прочими данными, но и способностью выполнять множество ежедневных «рутинных» работ. Кто «пашет», тот без труда найдет себе место в походе. А если при этом он еще и мягок, и отзывчив, и сообразителен, и вероломно не посягает на чужой суверенитет, ему просто цены нет. Но таких людей я за свою жизнь пока не встречал.

Нам повезло. В нашей маленькой команде все без исключения работы выполняются добровольно. «Полковник» (Виктор Яровой, подполковник медицинской службы) подвизался быть завхозом, врачом и готовить пищу два раза в день, в обед и вечером.

Взвалив на себя бремя стольких ответственных должностей, он справлялся с ними самоотверженно, не делал себе никаких поблажек. Остальные втихомолку радовались такому подарку судьбы и на кухне орудовали только утром, да и то поочередно. Помимо завхозовских и поварских обязанностей, Полковник добросовестно толкал снегокат и без устали таскал по тундре 130-килограммовые нарты — сказывалась большая практика полюсных экспедиций. К его трудолюбию добавлялись завидное упорство и умение применять профессиональный опыт в условиях арктического похода. А медицинские познания у него и впрямь огромные, недаром он такой авторитет в области анестезиологии и реанимации, один из лучших врачей Центрального госпиталя ракетных войск.

С Валерой Тимаковым мы прошли на плоту два десятка очень «трудоемких», порожистых рек, кроме того, у нас на счету северные морские походы на яхте «Урания», сухопутные и лыжные экспедиции в тундрах северного побережья, сначала на лыжах и с санками, а последние три года — на парусном снегокате. Тима заведовал всем нашим снаряжением — от лыжных креплений до подшипников в колесах снегоката, — знал, что где лежит и в каком количестве. Сфера его деятельности постоянно соприкасалась с епархией Полковника, но любая проблема решалась мирным путем, благодаря их взаимной симпатии, проявившейся уже в нашем прошлогоднем заполярном походе. Тима отлично знал парусное дело и обладал редким даром благополучно выпутываться из всевозможных тупиковых ситуаций, в которые по нескольку раз в день попадала наша группа. Тут он был негласным лидером, а потому без стеснения указывал нам, в каком направлении нужно двигаться сейчас и что делать потом. Думается, в трудную минуту Тима полностью полагался на свою интуицию — и правильно делал. Почти все его решения оказывались верными, мне оставалось лишь соглашаться с ними.

Собираясь претворить в жизнь свои трансглобальные идеи, я исходил из того, что мы все должны подчинить себя главной задаче экспедиции, чему Тима всячески сопротивлялся — отчасти потому, что без должной серьезности относился к нашей затее, отчасти из-за привязанности к вольготной своей жизни, в которой не последнее место занимали всевозможные удовольствия и развлечения. На почве преданности Трансглобальной у нас с Тимой возникало немало трений. Мои лозунги: дескать, в Антарктиду может отправиться только человек одержимый, способный противопоставить ей всю силу духа и разума, отнюдь не вызывали в нем положительных эмоций.

Мне поневоле приходилось отстаивать серьезность своих жизненных принципов. Это были крутые мужские разборки, и, при всем Тимином нежелании поступаться свободой, на ходе экспедиции они сказывались благотворно — Тима в ней проявил себя настоящим бойцом, мы с Полковником временами ему и в подметки не годились.

В компании с такими «зубрами» я должен был работать не покладая рук. К примеру, на биваке добровольно брался выполнять обязанности «кухонного мужика» и справлялся с ними в несколько минут, так что у моих спутников не возникало повода в чем-либо меня упрекнуть.

С прозвищем «Поручик» майор Александр Щербинин прожил в горных путешествиях и альпинистских восхождениях лет пятнадцать и, как я полагаю, дорожил им больше, чем своим воинским званием. Подготовка нашей экспедиции удачно совпала с его выходом в запас, поэтому он с самого начала имел возможность посвятить себя организации Трансглобальной. Мы все были солидарны в том, что Поручику везло в жизни, если под везением понимать умение добиваться желаемого. Он долго мечтал о далеких путешествиях, и я думаю, что даже в самые тяжелые дни армейской службы у него не было сомнений в том, что когда-нибудь он сполна испытает чувство свободы, которое они дают человеку. Его мечта сбылась, когда он по-настоящему встал на нога. Его по-мальчишески звучащую фразу: «Я поручик Щербинин, и со мной вам повезло трижды» можно было провозгласить девизом Трансглобальной как серьезную гарантию ее благополучия.

В нашем походе к мысу Челюскин Поручик занимался радиосвязью, и то, что у нас все время была регулярная, надежная голосовая связь с Москвой, — заслуга Поручика, профессионала радиста, и его московских друзей радиолюбителей.

Нельзя сказать, что мы были супергруппой, хотя, наверное, мы были близки к идеалу. Чего нам не хватало, так это главного — самоотверженности, желания жертвовать собой во имя общего дела. Правда, у нас были парусный опыт, который мы смогли использовать в условиях движения по суше, и накопленные за 25 лет навыки зимнего туризма.

Наше карабканье по сугробам, загромоздившим лед Обской губы, рано или поздно должно было кончиться — и чем дольше длилось это столь не характерное для здешних мест затишье, тем неотвратимей должна была грянуть пурга. И вот однажды это случилось. Ветер, дувший утром с юго-востока, к обеду крутанул на север и остановил нас. А к вечеру мы не узнали нашей мирной Обской губы.

В первые сутки той пурги мы проспали часов пятнадцать, изредка возвращаясь к действительности, а затем вновь погружаясь в блаженный сон под грохот палаточного каркаса, свист ветра в вантах снегоката и монотонного стука карабина о мачту.

Вообще, шторм на суше всегда был для нас началом гарантированного отдыха и свободы от тяжелых экспедиционных работ. Это совсем не то, что шторм в море, когда трудно заставить себя заснуть — особенно, если рядом земля или ты знаешь все слабые места крепления киля к корпусу на своей яхте и толщину фанерной палубы, на которую обрушиваются тонны воды.

Время от времени, по нужде и из любопытства, мы все же выползали из палатки. Снаружи без экипировки можно было находиться не дольше, чем под водой, когда через минуту необходимо вынырнуть на поверхность и отдышаться. Впрочем, выходы «в мир» неизменно поднимали настроение. Народ после этой процедуры вползал в палатку окончательно очумевшим, но с массой свежих впечатлений, которыми делился с остальными, устраиваясь в спальнике. Все было прекрасно — даже несмотря на то, что иногда приходилось одеваться и идти откапывать нарты, поскольку бензин в примусах уже кончился...

Но вынужденное бездействие, такое сладостное вначале, быстро надоедает и к третьему дню становится совершенно невыносимым. Мы с Полковником постоянно выглядываем наружу, чтобы не прозевать начало ослабления ветра. Полковник уже давно бы отдал швартовы, но мы с Тимой еще не совсем созрели для этого. Полковник рвется вперед и все, что творится в его душе, уплотнил до двух слов: «Ритка ждет!» Мне тоже не сидится на месте. Еще бы, ведь на глазах гибнет экспедиция, а тут такой шанс — рвануть с этим ураганным ветром! Слишком уж много времени упущено. Вся надежда на несколько оставшихся мартовских и апрельских недель. Я знаю, что Тима мысленно прокручивает варианты движения под парусом, — но, судя по молчанию, пока ничего не придумал. Я и сам неплохо разбираюсь в парусном деле, а все же и мне невдомек, что сейчас ставить. На яхте проще: воткнул штормовой стаксель, вот и решена проблема. Мало — добавляй. А здесь надо попасть в точку — и чтоб тащило, и чтоб без переломов.

И вот, когда все «за» и «против» взвешены несчетное число раз, так что уже трудно упомнить все их плюсы и минусы, вдруг слышится возглас: «Ну что, идем?» И не было за все наши годы ни одного отрицательного ответа на этот вопрос, потому что каждый уже изнемог под бременем сомнений и велик соблазн вообще избавиться от них. «Конечно, идем!» — подхватываем мы, и от страха сладко замирает сердце, и радостно сознавать, что в прошлую минуту вернуться уже нельзя, она ушла, как уходит вдаль суша от плывущего корабля.

Народ зашторивается насмерть: бахилы, капюшоны, рукавицы... Собираемся быстро, но тщательно, с какой-то особой торжественностью — то ли на праздничный парад, то ли... Но об этом никто не думает. Тима с Поручиком полезли откапывать нарты, а мы с Полковником укладываем вещи и выкидываем наружу сумки с посудой, примусами, спальниками и ковриками. Потом изнутри разбираем каркас палатки, она падает на нас, и в этот момент первый раз приходит мысль: «Поторопились с выходом!» Но сила инерции толкает вперед, мы расправляемся со взбесившимся полотнищем и запихиваем палатку в мешок. Все. Слепящую белизну летящего мимо нас пространства нарушает лишь стоящий наготове снегокат.

Первые шаги, и — о Господи — фирн! Вот оно, долгожданное наше спасение! На твердой поверхности любой, даже самый слабый ветер, будет здорово помогать нам! Мы почти счастливы.
Мы с Тимой уже решили — будем ставить неполный грот и штормовой стаксель. Пока так, а дальше видно будет.

«Ну что, закрутим?» — подходим к переднему колесу, беремся за раму и разворачиваем снегокат против ветра. Только в таком положении можно поднять грот и стаксель. Все движения отработаны, каждый знает, что делать. Вот пошел вверх грот, а двое, поймав риф-шкерты, уже вяжут их к гику. «Добивай!» — остальные подскочили к мачте и продевают фал через утку — раз!.. Еще раз!.. Есть! Пока кончаем с гротом, Тима, как ребенка, тащит к бушприту свернутый кулем стаксель. Только дошел, а мы уже помогаем ему. Разбираем углы, цепляем все одновременно. Опять разбежались, кто на фал, кто со шкотом к корме. И вновь в нужный момент у фала стоят двое — раз! Еще раз! Передняя шкаторина стакселя натянута, как струна. Задний угол — не подходи, ударит, как палкой! Паруса грохочут на ветру. Оглядываемся. Вроде бы все в порядке. «Давай лыжи». Надеваем лыжи и собираемся позади снегоката, у «водила», расположенного на уровне груди, куда выведены шкоты, бакштаги и сама рулежка — все, что нужно для управления парусами и снегокатом. Резко перекладываем руль и толкаем снегокат. Он сопротивляется, разворачиваясь по большой дуге. Сзади на твердом насте визжат полозья нарт. В какой-то момент разворота паруса захватывают ветер, и — снегокат пошел! Пошел! Нас потянуло вперед, лыжи заскользили, громко стуча по жестким застругам фирна.

«На курсе!» — кричит Полковник, и мы с Тимой присматриваемся к парусам, на ходу пытаемся их настроить. Паруса натянуты туго, мы летим в белой мути ветра и еле различаем заструги впереди. Едва успеваем их увидеть, как в следующий момент уже подпрыгиваем вместе со снегокатом и летим, точно с трамплина. Целый год мы мечтали об этом! А теперь — шутки в сторону, сосредоточились на движении.

Так мы едем целый день, с короткими остановками на перекусы. Снегокат идет мощно, широкие резиновые колеса смягчают удары о выступы фирна, и меня все больше беспокоит состояние нашей мачты, которая на застругах воспринимает дикие динамические нагрузки. К вечеру пурга стихает, и последние километры этого перехода мы движемся со слабеющими порывами ветра. Тима расшифровывает показания одометра и сообщает, что мы прошли 78 километров. Столько мы еще никогда за день не проходили.

С середины марта что-то изменилось в самой природе. Грянули морозы, а вместе с ними налетели ураганные шквалы ветра. Они три дня гнули нашу мачту и упорно загоняли нас в Газовскую губу. Мы понимали, что скоро попадем в западню, но ничего не могли сделать. Мы и так «выгребали» под очень острым углом на встречный ветер, а при температуре минус 38 градусов не так-то просто идти в бейдевинд! Как ни странно, мы почти не поморозились. Но на следующий день, когда уже виднелись торосы, окружающие мыс Трехбугорный, ветер отклонился к востоку, и мы в самый последний момент проскочили в Обскую губу.

Шесть недель стрелка компаса показывала на «норд». Февральская погода не прибавила скорости снегокату, однако в марте, когда на губе образовался фирн, мы шли с любым, мало-мальски заметным ветром. Работая в такие слабоветренные дни по 14 часов, нам удавалось проходить по 60 километров. Причем, если ветер усиливался к ночи, мы не останавливались и шли в темноте, при свете звезд и северного сияния...

Однажды, когда мы хорошо прошли днем, а ветер, мощный и ровный, все не стихал, мы продолжали движение, выбирая дорогу среди редких торосов. Стрелку компаса никто не мог разглядеть в темноте, и надо было держать звезду под верхней краспицей мачты, это означало, что мы идем на «норд». Стоял полный грот и большой спинакер, луна хорошо освещала дорогу. Черные контуры торосов медленно выплывали навстречу и были видны метров за 50-70. Мы шли со скоростью километров 15 в час и при этом переговаривались, воодушевленные хорошим днем. Вдруг, на всем ходу, снегокат обо что-то ударился, словно натолкнулся на стену. Препятствием оказался незамеченный нами белый торос, в который врезалось переднее колесо. Я очень удивился, увидев, что мачта устояла и на таком ветру все еще не сломалась под весом громадных парусов. Рулевую колонку при ударе вывернуло из паза, ее ручка ударила Тиму в бок. В результате Тима очутился под снегокатом. Когда я обежал вокруг снегоката и отдал фал спинакера, Тима, полуживой от боли, выбрался из-под рамы, держась за бок.

Пурга стала нашим попутчиком. Раньше, в силу традиций отечественного туризма, нам и в голову не пришло бы двигаться в пурге — тем более с этой, казалось бы, хрупкой, перегруженной парусами машиной. Теперь же достаточно было видимости в 70-100 метров, чтобы мы тронулись в путь. С каждым днем все настоятельней становилась необходимость двигаться быстрее. Один раз, идя ночью, мы забрались в громадные торосы. Объезжали их удачно, пока не въехали в самую гущу. Они чернели в лунном свете, как большие валуны в русле реки, и мы под хлопанье парусов тащили через них свой снегокат. Надо было бы остановиться и дождаться утра, но нас влекли вперед ветер и наше неукротимое стремление добраться до мыса Челюскин.

Хотя в нашем распоряжении были полные сутки, времени катастрофически не хватало, и мы уже не успевали ни заштопать перчатки и бахилы, ни сделать нормальные дневниковые записи. Машина была запущена. Работа, еда, сон. Спали по 5-6 часов, работали по 14, остальное время тратили на организацию ночлегов.

Однажды выдался относительно легкий день. Я это почувствовал еще утром, когда вышел из палатки, прикинул направление ветра и сразу понял, что грот будет стоять на моей стороне, поэтому снегокат поведет Тима. Вообще, это было очень кстати, потому что последние четыре дня мне приходилось вести наш караван, на ходу выбирая маршрут в торосах.

Конец марта. Над Обской и Гыданской губами постоянно дул ветер и сыпал снег. Нам волей-неволей приходилось идти вперед. Поручик говорил, что мы «озверели». Работа укрепила наш дух, мы освоились в суровых условиях Севера, и могли в любую непогоду продолжать путь. В нас пробудились какие-то скрытые силы, это не было удачей дня или эпизодом. Просто у нас накопился опыт. Машина, которую мы создавали в течение трех лет, обкаталась, обрела «боевые» качества. Сами мы за эти годы стали профессионалами путешествий на парусном буере. Для нас теперь не было ничего невозможного. Мы летели к невидимым берегам Таймыра, навстречу пурге пересекая громадный Енисейский залив; Полковник отчаянно боролся с рулежкой, но все же сохранял нужное направление. Рулил он виртуозно и, казалось, не ведал усталости. В непроглядной снежной пелене я, случалось, на протяжении целых часов видел только его синие рукавицы, мелькавшие перед моей физиономией, — ему одному удавалось обуздать снегокат на таком ветру. Лицо Полковника превратилось в сплошную ледышку от подбородка до лба, и было непонятно, как он умудрялся различать дорогу сквозь эту ледяную маску.

Мы дошли до Диксона 3 апреля, ранним утром. Многочисленные постройки, сооружения, столбы и трубы на берегу мешали найти тот крест, который в 1922 году поставил Никифор Бегичев на могиле норвежского полярного путешественника Тессема. Наконец мы нашли его, заваленный кучей мусора, но дальше нас ждало еще большее разочарование. «Водяное небо» взяло нас в полукольцо уже за два дня до Диксона. Его не было только с восточной стороны, над самим Таймыром. Тогда мы не придали этому большого значения и продолжали делать свое дело.

Даже тогда, когда нам сообщили в Диксоне, что дальше пути нет, мы все еще верили, что как всегда найдется какой-нибудь выход. Не поддавался сознанию тот факт, что льда, по которому мы должны были идти от Диксона до мыса Челюскин, уже не существовало. В апреле там уже было открытое море.

«Ну, может быть, есть припай шириной в километр или хотя бы метров двести-триста?» — этот вопрос мы задавали всем диксонцам, более-менее знавшим северное побережье Таймыра. «Аномальный год, сильные и длительные южные ветра, они-то и оторвали припай... Все экспедиции, находящиеся на пути к Северному полюсу, попали в трудное положение...» Увы, нам могли сообщить только эти неутешительные сведения.

Постепенно мы осознали, что шансов у нас нет.

Мы улетели из Диксона, пройдя 1600 километров и располагая запасом продуктов еще на полтора месяца. В самолете нам по-прежнему казалось, что в целом мире нет сил, которые могли бы противостоять нашему движению к цели.

Пожалуй, мы были правы. Ведь сухопутную часть пути к мысу Челюскин наша экспедиция все же преодолела.

Георгий Карпенко | Фото автора и Александра Щербинина

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 6169