Берлинский воздух

01 октября 1997 года, 00:00

Берлинский воздух

Выражаю благодарность за помощь моим немецким друзьям Лоле и Паулю Дебюсер, Тамаре Шинкель, Кате и Хансу Ленерт, Габи Леман-Карти и Ральфу Шредеру.

Эти слова: «Берлинский воздух — нет лучше его аромата» — бесконечный припев в старой песенке, под которую хочется сплясать канкан или помаршировать. Немцы поют эту песенку уже много лет. Я ее слышал не раз, приезжая в Берлин, пели ее и на этот раз. Мне кажется, что эти слова объединяют всех берлинцев: и «осей» — восточных и «весси» — западных.

Попробуй, не кинь марку «обдахлозеру» — «человеку без крыши», — когда подачку требует такая овчарка. Иногда хозяин уходит попить пивка, а собака сторожит шапку с деньгами на ступеньках метро.Ordnung жить не мешает

«Орднунг» по-немецки означает «порядок». Честно скажу, этот немецкий порядок и организованность лучше, рем родная расхлябанность. Хотя порой он и утомляет русского человека — об этом, если помните бессмертный Лесковский роман «Железная воля».

Ну, чем плохо, когда в аэропорту тебе моментально возвращают отштемпелеванный паспорт, хотя могло бы, как у нас принято, недоуменно разглядывать многочисленные визы экзотических государств.  Просвечены тяжеленные сумки, набитые непонятной для таможенников литературой на русском языке, уже поджидают меня в багажном отделении.

Тащу свои сумки на станцию S-Bahn городской железной дороги и в ожидании электрички разглядываю вывешенные на щитах схемы движения поездов и разные указатели. Все наглядно объяснено даже для человека «без языка». Ну, а не поймешь, можно обратиться за разъяснениями к дежурному или в справочную. Степень контроля так продумана, что комар не пролетит, не то что «заяц». Правда, я сам видел, как с безбилетников — очевидных иностранцев, как они ни юлили — брали по 60 марок штрафа (это намного больше наших десяти тысяч).

С электрички пересаживаюсь в U-Bahn — а это уже метро. Орднунг! Попадаются «обдахлозеры» — «люди без крыши», по-нашему «бомжи». Но они мирно дремлют или бойко торгуют газетой, рассказывающей о проблемах их же жизни. Одеты они достаточно чисто и не попрошайничают, вагоны обходит специальная охрана. Это рослые парни в защитной форме, кепи и при пистолетах, со свирепыми ротвейлерами. Как-то такая морда повернулась ко мне, натянув поводок, и, несмотря на ее намордник, стало не по себе.

Молодые ребята очень раскованны и контактны, чувствуют себя, как дома, на любом подоконнике.Хитроумные служители метро придумывают разные забавные мелочи против нарушителей порядка. Как известно, стены зданий в городах всего мира расписывают неутомимые дикие художники. Немцы заменили гладкий материал на сиденьях пестрой обивкой с зигзагообразным рисунком. Теперь, как бы ни старались умельцы, их художества будут просто не заметны на пестрой ткани.

Да, орднунг — дело хорошее, главное, чтобы его все соблюдали.
Свято соблюдают берлинцы и правила перехода через улицу: они не только не пойдут на красный свет на оживленных улицах, но и на тех, где нет ни машин, ни пешеходов. Стоит одинокий прохожий и терпеливо ждет, пока не выскочит на светофоре зеленый человечек. У его ног сидит лохматая собака без поводка и тоже послушно ждет зеленый сигнал.

Как старый собачник, я все время приглядывался к повадкам берлинских собак. Ведь не секрет, что в больших городах, хоть в Париже, хоть в Москве, — это целая проблема. Я не имею в виду безработных хиппи, у которых высшим шиком считается держать нескольких собак, обычных дворняг. Они небрежно расхаживают с этакой сворой по улицам, а иногда клянчат деньги, рассевшись на ступеньках входа в метро. Нет, меня больше занимали заботы законопослушных граждан, которые с достоинством выгуливают своих собак по улицам и скверам. У молодых — собаки побольше и попородистее, у пожилых — поменьше, но они... на поводке и без, безмолвно повторяют все движения хозяина, словно вышколены в цирке. Идут у ноги, не только не тявкнут, но даже уши не прижмут, не оскалятся, глазом на тебя не поведут, вышагивают или семенят важно, независимо, выглядят сытыми и всем довольными. Собаки знают, где живут, и понимают цену своим хозяевам. А хозяева решают тем временем важнейший вопрос, как поступать с отходами, то бишь с экскрементами своих любимцев, которые, как и у нас, гадят где попало.

Вопрос для города нешуточный: каждый день приходится убирать с улиц 40 тонн собачьих — скажем культурно — выделений. Что делать? В одном из районов Берлина поставили эксперимент: повесили 41 автомат, из которых можно задаром взять пластиковый пакет или за одну марку мешочек с совочком. И это тоже — орднунг.

Порядок и дома. Хозяева квартиры меня предупредили — не лить зря воду, не болтать попусту по телефону; всюду установлены счетчики — даже в ванной и туалете. Орднунг...

Бюст Гофмана в скверике недалеко от университета.Здесь Гофман угощал вином...

Кажется, мои друзья знают всех знаметнитых берлинцев, помнят их дома, мемориальные доски, бюсты, университет, кабачки и наконец то, чем завершается путь каждого смертного, — надгробья.

Если я не ошибаюсь, он был камергером, но какие звания достойны Эрнста Теодора Амадея Гофмана, гениального писателя, талантливого композитора и художника! Жил он одиноко, не удосужился завести семью и умер в бедности, покинутый всеми. Хотя нет, не всеми... Родился он в Кенигсберге, а прожил свою жизнь в Берлине, и тут у него были друзья и веселые собутыльники.

Я обошел всю красивейшую Жандармскую площадь в поисках ресторанчика «Лютер и Вегнар», но, конечно, не нашел. Да и нет его давным-давно. А когда-то его двери были гостеприимно распахнуты по вечерам, и сам Гофман угощал чаркой красного вина всех жаждущих, даже тех, кто никогда в глаза не видел его книжек. Говорят, что ресторан «Французский двор» (название взято от соседей — Французского собора и Музея гугенотов) открыт на месте старого гофманского обиталища. Все может быть, думал я, делая фото этого дорогого ресторана, выставленных на тротуар столиков с высокомерными господами. Все может быть, ведь старый писатель так любил всяческую мистику и чертовщину.

Кроме университетских студентов, мало кто знает, что у Берлинского собора на берегу Шпрее, в скверике (там-то и зубрят лекции студенты) приютился на постаменте скромный бюстик со слегка отбитым носом и веселым выражением лица. Это Гофман.

И совсем другое впечатление производит его могила на Иерусалимском кладбище за городской стеной. Стоит привести надпись на камне: «Отлично выполнял свои обязанности чиновника» и, слава Богу, добавлено: «Был поэтом, музыкантом, художником», и еще: «Посвятили ему этот камень — друзья».

Гофман был вынужден постоянно работать, а творил только в свободное время, а может, и писал за столиком в любимом кабачке, угощая друзей вином. Вот они и собрали ему на камень, так как в старости он остался нищим. И все же не так печальна жизнь. Кто-то догадался вывести вверху камня золотой абрис бабочки — символ вечного возрождения жизни.

Я смотрю на летающих бабочек, на анютины глазки, посаженные на могиле, на толпящиеся вокруг цветущие каштаны, темные ели, и в ушах звучат мелодии Шумана, Оффенбаха, Чайковского — всех, кого вдохновил Гофман своими причудливыми фантазиями. И эта музыка волнами поднимается в глубокую небесную высь...

Но вернемся в центр Берлина, чтобы продолжить нашу прогулку по местам, связанным со знаменитыми берлинцами. Даже если ресторанчик Гофмана и не сохранился, то уцелели другие заведения, где бывали весьма известные люди.
Но о них потребуется отдельный, более подробный рассказ.

Семья — святое для немцев, и свадьбы у них проходят весьма торжественно.Сплетник Нанте и другие

Недалеко от Алекса (так по-свойски зовут жители столицы площадь Александрплатц, названную в честь приезда в Берлин русского царя Александра I), я обратил внимание на группу бронзовых статуэток. Она находилась как бы на «углу в квадрате»: и сама стояла на пересечении улиц, и на постаменте были установлены указатели, направленные на разные районы Берлина. В центре композиции — торговка с корзиной, продающая цветы, рядом — мальчуган, сапожный подмастерье, на плече которого висят сапоги, а над ними возвышается этакий местный бонвиван. Это — Нанте, который вечно торчит на углах (отсюда и указатели), знает все новости и перемывает прохожим косточки.

Удовлетворяя мой интерес к берлинским нравам и типажам, друзья рассказали, что такие статуэтки ваяли по рисункам известного в свое время художника Генриха Цилле, а он, в свою очередь, использовал мотивы и типажи Адольфа Гласбреннера, драматурга и поэта, писавшего пьесы и стихи в середине прошлого века. Сын небогатого владельца мастерской, он высмеивал в своих скетчах аристократов и консерваторов. Но давая зарисовки простого люда, был не прочь посмеяться и над его недостатками.

Очень сочно он описывает берлинских торговок: «Они носят платки на голове и широкие юбки. Очень темпераментны, у них огонь в крови, сразу дают отпор обидчикам, а если кто-то начинает ругать их товар, становятся похожими на фурий и в ругани виртуозны.
Эти женщины — матери семейств, но к мужьям и детям особой любви не испытывают или проявляют ее по-своему. Мужья у них «под каблуком», боятся гнева своих жен, особенно, если выпьют, даже пива. Тогда женщины их не только всячески обзывают, но и бьют чем попало, пока те не протрезвеют. Часто мать семейства наказывает своих детей: если бы бедные дети от битья росли, то стали бы несомненно гигантами.
Впрочем, торговки вроде бы оберегают семью, любят детей, но конкретные признаки подобного отношения найти нелегко. Мужья и дети все это терпят, потому что видят, как женщины, подоткнув юбки, перетаскивают с кораблей на Шпрее тяжеленные корзины, как заправские грузчики, с яблоками, сливами, и стараются их продать подороже, что обеспечивает благосостояние семьи».

Водевили Гласбреннера сохранили свою популярность до наших дней. Еще не так давно в центре Берлина сооружали помосты, перед ними устанавливали обычные садовые стулья, и представление начиналось. Берлинцы так любили скетчи прошлого века и их героев, что дворы старых домов, где разыгрывали действо, не вмещали всех желающих.

Книжку этого автора мне раздобыл старый берлинец Пауль Дебюсер. Он и провел меня к статуэтке Нанте, говоря, что Гласбреннер ухитрился увидеть в практичном немце духовность, сентиментальность, желание подчас пофилософствовать, обсудить какие-то проблемы, даже политические. Действительно, немцы любят поговорить на отвлеченные темы, как собеседники они меня устраивали. Нам, русским, есть о чем с немцами поговорить. Я не буду касаться отношения берлинцев к русским; оно, конечно, неоднозначно после всех исторических катаклизмов вообще в жизни столицы. В частности одна Стена чего стоит. Хотя и тут не обходится без шутки: «Почему китайцы все время улыбаются? Они не разрушили свою стену».

— Может быть, мы излишне расчетливы, прямолинейны, а иногда грубоваты, но в трудную минуту всегда поможем, — говорит Пауль. — Добрый человек должен смотреть на происходящее вокруг с юмором.

Я в этом убеждался каждый раз, путаясь в берлинских улицах или попадая в затруднительное положение на рынке, в магазине.
...Стоим в очереди в кассу. На крик кричит маленький ребенок, которому мать не купила шоколадку. Пожилая кассирша путается и ругается. Сзади меня парень в рабочем комбинезоне спокойно изрекает:
— Это наше будущее, цветы жизни. Лучше плачущие дети, чем брюзгливые старухи.

Столики на тротуаре, мужчина быстро допивает свое пиво и встает. Его дама роняет на прощание всего одну фразу:
— Так хорошо было без тебя, а ты уже уходишь.

...Вечером захожу к знакомым, может быть, поздновато, после девяти. Но хозяйка приветливо улыбается:
— Заходите, заходите — у мужа ночная смена.

И высокий дом, облицованный цветными изразцами в стиле модерн, тоже называется именем Хаке, а так как этот многоквартирный дом, похожий на петербургские доходные, возвели в прошлом веке для небогатых жителей, то у него много проходных дворов. Поэтому его еще зовут «Хакеше хофн» — «Хаковские дворы».

Ханс Ленерт не случайно именно здесь назначил нам встречу. Это любимое место отдыха берлинцев, простых людей с небольшими доходами. Дело в том, что в девяти дворах (они даже пронумерованы) этого небольшого дома расположились ателье, магазинчики, художественные мастерские, кафе, а в кинотеатрах (в пяти!) идут настоящие художественные фильмы (не боевики), интересная хроника, старые ленты. И тут же зелень, клумбы, в песочницах играют дети, подростки катаются на велосипедах, а на балконах весело трепещет под ветром белье.

Немцы — любители всяческих сувениров, в том числе и из керамики, и покупка их вызывает оживленное обсуждение. На всю эту суету смотрит симпатичная ведьмочка из Гарца, конечно, соломенная, которую хозяин магазина усадил у своих дверей.

Хакешемаркт

Пауль повел меня в Хакешемаркт. Там должен был нас ждать филолог Ханс Ленерт — большой знаток берлинского диалекта и нравов.

Я уже знаю, что здесь еще в XV веке содержали в конюшнях лошадей аристократов и богатых бюргеров. В сараях хранилось сено для коров, оно часто загоралось, и пожары вынудили выселить это хозяйство за городскую стену. Тут до середины прошлого века ютился бедный люд. Район называли «предместьем сараев», а затем переименовали в Хакешемаркт в честь Хаке — бургомистра предместья, который основал здесь большой рынок.

Пока мы пересекаем многочисленные дворы, я наблюдаю за молодыми парочками, за усевшимися за столиками семьями и вспоминаю увиденную в Потсдаме на улице керамическую скульптурную группу: по тротуару шествуют папа, мама и сын, толстенькие, добродушные и счастливые. Для немцев отдых, тем более семейный, наипервейшее дело. Вы бы видели, как основательно готовится немецкая семья к субботнему уикэнду, тем более загородному: тщательно отбирают спиннинги, проверяют палатки, ботинки, все до мелочи. Дети с удовольствием отправляются и в лодочный поход, и на велосипедную прогулку, и просто побродить по парку Сан-Суси или городским улицам. Всегда все одеты соответственно времени года, погоде. В эти майские жаркие дни и взрослые, и дети вышагивали в цветных футболках, удобных шортах или джинсах, кроссовках; более пожилые, правда, в костюмах и даже шляпах.

Умилительно смотреть, как молодые и старые пары идут, держась за ручки, словно молодожены, как трогательно благодарят за покупки, сувениры, даже мороженое — целуют главу семьи, не испытывая никакого стеснения. А почему бы так не сделать от избытка чувств...

За столиком кафе под тентом ждет нас Ханс. Он решил нам кое-что поведать об особенностях языка берлинцев. Итак, мы попиваем светлое пиво, а Ханс Ленерт, теребя давно нестриженную бороду, нас просвещает.

Оказывается, берлинцы весьма консервативны в отношении языка, традиционно сохраняют признаки нижненемецкого произношения — языка северных земель. Это сказывается на фонетике, на произношении согласных. Поэтому берлинцев еще называют «икманы», так как они, например, вместо «х» в слове «их» — «я» произносят «к» — «ик». В речи берлинцев идет непрерывный, живой процесс словообразования, они любят иронизировать, подтрунивать.

Например, игра слов (немецких), когда хотят подшутить над человеком в очках: «какие у тебя толстые пепельницы»; или шутят: «если хочешь говорить, то выйди и замолчи»; угроза: «ты подумал, как выглядит твой зрачок вне глаза?»

В лексику берлинцев вошло много французских слов (часто искаженных до неузнаваемости), когда Пруссия дала приют гугенотам. Образованные, знающие ремесла гугеноты оказали во многих сферах жизни большое влияние, в том числе и в кулинарии. Так, сосиски — уж что более немецкое! — явно французского происхождения. Подчас получаются такие новообразования, что весьма затруднительно установить источник их происхождения. Так сочетание французского слова «маль» и немецкого «кранк» (оба в переводе обозначают «больно») рождают неожиданную фразу: вместо «ты болен» получается «ты сошел с ума».

Есть в речи берлинцев и еврейские слова («мешуге» — «сумасшедший», «шабес» — «суббота») и русские («давай-давай!») — история города вся воплотилась в языке. А самым сочным, хотя и далеким от литературного, языком говорили в таких районах, как Хакешемаркт.

Знаменитый пивовар Герберт Шмидт из «Берлинской бюргерской пивоварни».Бюргерский пивовар

Вообще-то я не большой любитель пива, но, услышав о героической эпопее выживания пивоварни — бывшего предприятия ГДР, я напросился туда в гости. Как журналиста, меня приняли бесплатно; вообще же каждый посетитель платит за дегустацию пива 12 марок. Пивной завод находится на окраине Берлина — на юго-востоке. Название его длинновато: «Семейная пивоварня в зеленом Фридрихсхагене», в лесу Фридриха. И на самом деле, сменив метро, электричку и автобус, я попал не только в зеленый лес, но и на берег широко раскинувшегося озера Мюгельзее, окруженного высокими холмами, поросшими огромными деревьями и цветущим кустарником.

Прохожу мимо пустого еще ресторана и за клумбами вижу камень, поставленный в память основания «Берлинской бюргерской пивоварни» 125 лет назад (чуть помладше нашего журнала). У проходной читаю приказ:
«Каждый рабочий должен взять квитанцию в бухгалтерии на получение пива: до 18 лет — 50 бутылок, а старше -100 бутылок в месяц, бесплатно. Выдача пива в четверг, 13 — 16.30».

Кажется, при такой практике у рабочих завода больше шансов определить марку пива при дегустации, чем у нас, дилетантов в этом вопросе.

…Небольшой зальчик, где мы расселись за длинными деревянными столами, походил то ли на кафе, то ли на бар, так как на стойках были выставлены большие бутылки и бочонки пива, а на стенах развешана пивная реклама.
Здесь мы узнали, как непросто производить пиво. Хотя бы потому, что в Германии выпускают 6 тысяч разных сортов. И это не парадокс, ибо попробуй устоять при таком разнообразии.

У пива долгая история, начавшаяся еще в Вавилоне (а может и раньше, только записей не осталось). В Европе разрешалось варить пиво только тем, кто платил за это налоги. И немалые. Лучше всех варили пиво монахи, но соблазнившись — не иначе лукавый подбил — прибылью, стали покупать дешевое и менее качественное сырье. В 1516 году баварский герцог даже издал специальный указ, запрещающий гнать некачественный напиток и требовавший приобретать исключительно первосортное сырье.

С тех пор так и повелось, что немецкое пиво варят только из особых сортов ячменя. Хмель в Берлин привозят из Баварии и Саксонии, тоже проверенный, его еще употребляют и в медицинских целях. В Германии остается лишь треть хмеля, выращенного на обширных плантациях. Остальной идет на экспорт (и тут немцы выгоду получают). Экологическая чистота хмеля, то есть отсутствие химически вредных веществ, проверяется (каждый урожай!) в Государственном научно-исследовательском институте хмеля. Особенные требования предъявляют к воде.

Выделенный мне в помощь служащий убежденно объяснял:
— Конечно, надо знать, как ячмень проращивать, как ячменный солод довести до кондиции, но главное — вода, ведь ее в готовом напитке — 90 процентов, а вкус должен быть «пивной». Без чистейшей мягкой берлинской воды не было бы вкуснейшего нашего пива...

Дальше его уже слушали вполуха, так как в зальчик с подносом вошла, слегка переваливаясь, как утица, домашнего вида хозяйка в чепце и переднике с кружевами, неся в руках поднос, уставленный бокалами светлого пива с белыми шапками пены.

На мой взгляд и по цвету, и по вкусу пиво во всех бокалах было похоже. Конечно, я бы сразу отличил темное или берлинское белое пиво (это дамское пиво употребляют, добавляя ложечку зеленого мятного или красного клубничного сиропа. Вот так!) от любого другого. Единственно, как ни странно, я угадал пильзенское, за что и получил приз — бутылку пива с красной наклейкой на горлышке. Особый сорт пива «Красное горлышко» изготовляют только в «Берлинской бюргерской пивоварне», и у него занимательная история, которая началась в двадцатые годы — в Веймарской республике. Тогда «Красное горлышко» распивали за деревянными столами рабочих пивных из больших кружек с красными ручками. Но многое исчезло с тех далеких пор в немецкой жизни — исчез и этот сорт пива.

Возродил его Герберт Шмидт, пивовар с сорокалетним стажем, бывший директор, а ныне шеф рекламной службы завода.
Дело в том, что на заводе изготовляли пильзенское пиво, которое не могло соперничать с подобными сортами баварских заводов. А в восточную Германию, так сказать, хлынуло западное пиво. Поэтому пивоварня начала выпускать исчезнувшее «красное горлышко». И оно прочно заняло свое место.
За нежным мягким вкусом не чувствуется крепость пива, хотя у него приличные градусы.

Шмидт нам сам об этом рассказал. Он был без пиджака, в кожаном жилете. Его красная физиономия высилась над нами.
— Люди пили и будут любить пиво, особенно редких сортов, как наши. За любителей пива. Прозит! — и он опрокинул махом полную кружку в свой «пивной» живот. — Между прочим, у меня дома пивоварня, ну, конечно, не
такая, как здесь, поменьше. Я варю 25 литров в год...

Он замолк, увидев недоумение, даже легкое недоверие на моем лице, хохочет, широко открывая рот, полный белых зубов.
— Нет, конечно, можно варить больше, до двухсот литров, и государство не берет налога. Так что приходи в гости — пиво всегда будет, — и Герберт крепко пожал мне руку на прощанье своей широченной ладонью.

В Новую Венецию берлинцы отправляются на пароходиках — «дампферах» по озерам и каналам.

По новой Венеции — на «дампфере»

В каждом городе, где я бываю, меня, кроме архитектурных диковин, привлекает все окружающее: леса, парки, конечно реки и каналы, которые придают городу неповторимость. Когда изучаешь историю по книгам, то кажется, что это было давным-давно, а нынче все изменилось. Мы и в Петербурге-то плохо знаем, где течет река, а где канал. То, что в Париже до сих пор действуют и каналы, и шлюзы, вообще мало кого интересует. Зато все слышали, что по венецианским каналам плавают гондольеры в широкополых шляпах. А вот то, что в Берлине есть множество озер, рек, каналов, имеется своя Венеция, без которой облик немецкой столицы бледнеет, часто проходит мимо внимания гостей.

В прежние времена по берлинским рекам — Шпрее и ее рукавам ходили караваны судов и барж с грузами. Но постепенно значение этого судоходства терялось, зато на множестве озер и каналов на юго-востоке Берлина вырастала целая островная, береговая страна — Новая Венеция.

Чтобы попасть в это водяное царство, достаточно сесть на одной из многочисленных пристаней, разбросанных в разных районах города, на прогулочный комфортабельный пароходик «дампферу». Тут надо сообразить, где сесть и какой маршрут выбрать: можно и час плавать, а можно и все пять, чтобы наплаваться досыта, до полного укачивания. Я взял билет на самый длинный маршрут, начинающийся из района Кепеника, от Трептов-парка.

Новая Венеция состоит из водной голубизны и цветущей зелени, в которой спрятаны не похожие друг на друга «дворцы и замки» берлинских жителей.
Наша лодка-вездеходка движется и по озерной глубине, пробирается, почти касаясь берегов в узости каналов, чуть не скользит днищем по песчаным отмелям и снова вырывается на широкие просторы.

Идем по реке Даме, проходим мимо Тростникового острова, оставляя уходящий направо Тельтов-канал, не задерживаемся у зеленых берегов Грюнау и Каролинерхоф.

Наш пароходик не спеша режет мелкую волну, а слева и справа по борту идет привычная речная жизнь: проносятся моторки, неслышно скользят яхты, стремительно мчатся байдарки и «академички», четверки и восьмерки, с катеров рыбаки забрасывают спиннинги. Иногда приходится посторониться - на нас развернутым строем идут катера: проходит учение полицейских судов. Позади остаются фабрика по изготовлению красок и пивной заводик «Источник медведя», а вот — электростанция, еще дальше — красивый силуэт кирхи на Рыбачьем острове.

Но надо сказать, что из всех водных пространств самое впечатляющее Большое Мюгельзее, «берлинское море», горизонты которого уходят от городской окраины к лугам и лесам противоположного берега, где на горе высится смотровая башня.

А где же здешняя Венеция? Чтобы попасть туда, надо проплыть через все Зедензее и углубиться в чащи Рансдорфа, где следует медленно пробираться по Гезенер-каналу и Альтер Шпрееарм (Старому рукаву Шпрее), чтобы не спугнуть диких уток и лебедей, не помешать бесшумно планирующим за добычей серым цаплям, а главное — не нарушить покой отдыхающих здесь тысяч городских жителей. Но прежде чем окончательно поддаться чарам Берлинской Венеции, хочу сделать немаловажное историческое объяснение тому, как воплотилась «немецкая мечта» на этом кусочке земли. Между прочим, один из участков Венеции так и называется — «Идиллия».

Вернемся в прошлый век, когда врач Даниель Готлиб Шребер прибыл в Берлин из Лейпцига и возглавил лечебницу для инвалидов с врожденными пороками. В личности Шребера нас привлекает в данном случае не медик, а социальный реформатор. Еще в середине XIX века он выдвинул идею «второй счастливой жизни всех тружеников», но не в загробной жизни, а на этой грешной земле. Свою, пусть несколько утопическую, мечту он пробивал с завидным упорством, добиваясь, чтобы рабочие, проводя всю неделю в грязных пыльных цехах, могли отдыхать от тягот жизни на природе, чтобы хилых, бледных детей городских трущоб оздоровляли солнце, воздух и вода, закалял спорт на воде. Реальное осуществление своей идеи Шребер видел в выделении — из государственных земель — дачных участков, пусть крохотных.

Мечта эта получила свое название: «садики Шребера» или «кукольные домики». И она начала осуществляться с прошлого века, и особенно в 20-е годы, и даже во время рейха, тем самым подчеркивая, что режим не только национал-, но и социалистский.

Во времена ГДР в цветущих домиках Рансдорфа начался настоящий бум, оживление строительства здесь можно лишь сравнить с золотой лихорадкой на Клондайке.

Вторгаясь в природу, человек подчас губит ее красоту, а в районе Рансдорфа неповторимые ландшафты реки, петляющие среди зелени полей и лесов, живописные заливы и заросшие тростником бухточки — только выиграли от присутствия человека, который, казалось, решил не ударить в грязь лицом перед величием природного храма, а своим трудом постарался оттенить его совершенство...

Когда наш «дампфер» чуть не терся бортами о берега узкого канальчика, а я во все глаза смотрел на разнообразие дач, домиков, садиков, живых изгородей и клумб, нам не встретилось даже двух похожих коттеджей. Мне даже показалось, что строители задались целью не обеднить здешнюю природу, а выдумкой превзойти ее.

Проплывают мимо низкие зеленые берега, и кажется, что перед тобой сменяются кадры жизни, которая совсем не прячется от чужого глаза. Разноцветные кукольные домики и крошечные садики пустынны (будний день — хозяева на работе), никто не сидит на скамеечках, не высаживает цветы, не заводит моторки у причалов. Лишь в одном дворике хлопочет, несмотря на мелкий дождик, совсем обнаженная хозяйка. (Нудизм давно в моде у немцев.)

Когда часами смотришь на яркий калейдоскоп сменяющихся причудливых архитектурных форм, кажется, что чья-то безудержная фантазия перенесла тебя в волшебный город, словно ты заблудился между ажурных башенок и крылечек, среди воздушных беседок и цветных витражей террас и замер в ожидании хозяев этих китайских, арабских, индийских и не знаю еще каких крохотных дворцов, готовясь к встрече с халифами и раджами в цветастых халатах и чалмах.

На самом деле — здесь отдыхают в свободное время труженики большого города, стараясь нехитрыми удовольствиями от общения с природой скрасить будни.

...В районе Тенайхе, что в переводе значит «Красивый дуб», на улочке Поэтов я побывал в гостях у старой знакомой Лолы Дебюсер в маленьком домике на небольшом стриженном участке с аккуратными кустами и даже двумя грядками для зелени. За столом собралась вся семья. Стояла миска с картофельным салатом, на блюдах — груды овощей и сосисок с красной капустой. Я с легкой завистью смотрел, как веселятся и отдыхают эти дружные люди, и думал, что старому мечтателю Шреберу в свое время пришла в голову совсем неплохая мысль...

Берлин,
Владимир Лебедев, наш спец.корр. / фото автора

Рубрика: Земля людей
Просмотров: 7798