Хронограф
18152229
29162330
310172431
4111825
5121926
6132027
7142128

<декабрь>

Путеводители

Перо и палитра для здоровья души

В то время как некоторые считают гениальность психической болезнью, другие видят в ней скорее лекарство

Одна из последних работ Исаака Левитана — «Озеро. Русь» (1899–1900). Картина осталась незавершённой. Репродукция с сайта ART-каталог

Страдание — это условие деятельности гения. Неужели вы полагаете, что Шекспир, Гёте, Платон или Кант творили бы, если бы обрели удовлетворение и довольство, если бы им было хорошо?

Артур Шопенгауэр

О чём молчат экскурсоводы

Зайдите как-нибудь в музей, в котором есть картины Исаака Левитана (1860–1900) и послушайте, что о них расскажет экскурсовод. Сотрудник музея сообщит о гениальности художника, о внутреннем свете и гармоничности его полотен, расскажет, что пейзажной живописи Левитана присуща широта обобщения, эмоциональная насыщенность, разнообразие изображаемых состояний природы и душевных переживаний. Упомянет также о больном сердце художника — причине его преждевременной кончины. Но промолчит о том, что Левитан на протяжении всей жизни страдал маниакально-депрессивным психозом. Внутренний мир Левитана, в отличие от его картин, не был ни светлым, ни гармоничным. Его терзали приступы тоски, безысходности и отчаяния, из-за которых он несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством. Когда депрессивная фаза болезни сменялась маниакальной, и казалось, что болезнь отступала, художник становился весел и задорен, любил дурачиться. Но с каждым годом эти светлые промежутки становились всё короче. Конечно, Левитан с охотой брался за кисть именно в светлые периоды, но парадокс заключается в том, что под конец своей недолгой жизни лучшие свои вещи Левитан написал именно в состоянии глубокой тоски.

Работники музеев и авторы научно-популярной литературы как будто стесняются ненормальности гениев, рассматривая её как что-то унизительное. Они говорят о каких-то «штампах» и «ярлыках», которые им противно «вешать», и уверяют, что в гении нужно видеть только «лучшее». Боязнь оскорбить предмет своего духовного обожания не позволяет им заглянуть в учебники психологии и психиатрии, чтобы хотя бы разобраться, о чём идёт речь. На самом деле это всего лишь предрассудок перед образом психической неполноценности. Мы почему-то продолжаем быть уверенными в том, что «здоровый» человек всегда выше человека «нездорового».

Нормальная ненормальность

Ненормальность гениальной личности для многих учёных вещь очевидная. Если обычные люди, по удачному определению немецкого психолога Эрнста Кречмера (Ernst Kretschmer, 1888–1964), — это те, кто по большей части «уравновешен и хорошо себя чувствует», то гений, напротив, уравновешен редко и чувствует себя хорошо лишь время от времени. По мнению Кречмера, «среднестатистический» гений представляет собой психопатичную или невротическую личность со сверхчувствительными нервами, бурными аффективными реакциями, с малой способностью к приспособлению, с капризами и перепадами настроения, раздражительностью и обидчивостью. Почитайте воспоминания о великих людях, долго искать примеры не придётся.

Известный психиатр Григорий Сегалин (1878–1960) одним из первых заметил, что выдающиеся люди чаще рождаются в семьях, в которых одна линия предков является носителем потенциальной одарённости, а другая — потенциальной психической ненормальности. По его мнению, и одаренность, и психопатичность в течение многих поколений проявляют себя эпизодически, накапливаясь в подсознании потомков. Но, в конце концов, наступает момент, когда в одном из членов фамилии сила скопившейся психопатической энергии достигает определенной критической отметки и она «прорывает» его сознание. В этом случае возможны три варианта. Если у человека было много патологического и мало творческого потенциала, он, вероятно, станет психически больным. Если патологической энергии высвободилось меньше творческой, человек реализует свои способности на высоком уровне, но гением не станет. И только в том случае, если у человека было много и творческого, и патологического потенциала, он будет гениальным. Душевная болезнь в судьбе гения выполняет роль ключа, открывающего глубины подсознания, из которого вместе с психопатичностью выходят творческие образы и идеи. Гениальность — это работа не сознания, а подсознания. Именно по этой причине многие таланты ощущали себя лишь зрителями и восприемниками того, что рождалось в них помимо или даже вопреки собственной воле. Кто-то называл это божественным даром, кто-то вдохновением, кто-то одержимостью.

Алексея Писемского терзали мысли о возможной гибели его семьи. Фото (Creative Commons license): StregAngela

Букет душевных расстройств

Если говорить в общем, ненормальность бывает трёх видов. Самая лёгкая степень душевного расстройства — психопатия. Страдающих ею ещё называют акцентуированными личностями. Реакции акцентуантов на окружающий мир совпадают с реакцией здоровых людей, различаются только их степень и уровень болезненности. Например, совершенно естественно, что человек беспокоится о здоровье своих близких. Но у акцентуанта этот инстинкт будет болезненно гипертрофирован и приносёт ему массу страданий. Так, Алексей Писемский (1820–1881) каждый вечер возвращался домой в холодной испарине: подсознание рисовало ему страшные картины гибели его семьи, на которые он должен наткнуться, открыв дверь своего дома. Подобные реакции могут касаться чего угодно. К акцентуантам относят Пушкина (1799–1837), Дюрера (Albrecht Dürer, 1471–1528), Рахманинова (1873–1943), Бальзака (Honoré de Balzac, 1799–1850) , Бунина (1870–1953), Гумилёва (1886–1921), Мейерхольда (1874–1940) и многих других. Пушкин, например, страдал мучительной ипохондрией, ему казалось, что вот-вот его постигнет кровоизлияние в мозг.

Следующая степень заболевания души — это невроз. Невротик сохраняет полную ясность сознания и восприятия окружающего мира, но его реакции сильно отличаются от реакции здоровых людей. Классический пример — депрессия, когда человек, у которого, казалось бы, есть всё, погружен в отчаяние и безысходность. Такими были, например, Гёте и Хемингуэй (Ernest Miller Hemingway, 1899–1961). Неврозом могут быть ничем не мотивированные страхи, например, когда человек, сидящий дома в кресле, мучается от страха высоты так, будто он стоит на карнизе крыши. Так, Паскаль (Blaise Pascal, 1623–1662) всегда ставил за собой с левой стороны стул, за который время от времени судорожно хватался. Учёного мучил страх бездны, которая готова была, по его ощущениям, разверзнуться за его левым плечом. Фобиями также мучились Булгаков (1891–1840) и Фрейд (Sigismund Shlomo Freud, 1856–1939 ). К неврозам относят и неврастению, для которой характерны тяжелые переживания собственной неполноценности, какие испытывали Бехтерев (1857–1927) и Зощенко (1895–1958).

Наконец, существуют психозы. При них человек временами теряет связь с объективной реальностью живет среди собственных фантазий, что, как правило, приносит ему сильные страдания. В первую очередь, это касается шизофрении. В мире шизофреника часто сосуществуют абсолютно несовместимые вещи, антагонизмы, которых он не сознаёт. Нередки слуховые или зрительные галлюцинации. Кроме того, шизофреник обычно наделяет всё происходящее вокруг необычным, чаще зловещим, смыслом. При этом он верит, что постижение этого смысла доступно только одному ему. Так видели мир Ницше (Friedrich Wilhelm Nietzsche, 1844–1900), Ван Гог (Vincent Willem van Gogh, 1853–1890) и Кандинский (1866–1944).

Кошки в глазах и воображении

Гоголь (1809–1852) унаследовал слабо прогрессирующую шизофрению от матери. Уже с детских лет он был заметно аутичен. Будущий гений молча сносил издевательства товарищей по гимназии, поводом для которых служила его неопрятность. Юного Гоголя ничто не интересовало, кроме тёмных глубин собственной души. Всегда рассеянный, почти сомнамбуличный, он отставал по всем предметам. Однако юноша был искренне уверен в том, что окружающие его люди ничтожны и не достойны его внимания. Гоголь мнил себя исключением не только в литературе, но и во всех других областях. Позже он был убеждён в том, что является пророком. Многие современники пишут в воспоминаниях, что из-за своего патологического высокомерия Гоголь лишился почти всех друзей.

В пятилетнем возрасте Гоголь утопил кошку: его напугали глаза животного, в которых он прочитал скрытую угрозу. Это ощущуение враждебности мира не покидала его в течение всей жизни. Фото (SXC license): Akbar Nemati

Шизоидность проявила себя не только в поведении, но и в зловещем мироощущении писателя. Оно хорошо заметно уже в первых его мистических рассказах, вошедших в сборники «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород». То, что мы воспринимаем как побасенки, для Гоголя было источником реального страха. «Страшная месть» или «Вий» — это реальные кошмары писателя.

Бывало, Гоголь жаловался, что не может смотреть на идущих людей: ему все казалось, что они вот-вот упадут и получат жуткие травмы. Эта навязчивая идея имела такую силу, что лишала писателя сна.

Гоголевская шизофрения, может быть, не была бы столь мучительной, если бы не осложнялась маниакально-депрессивным психозом. В фазе гипоманиакальности писатель мог испытывать экстаз, который воспринимал как божественное откровение. Но в фазе упадка его одолевала такая тоска и безысходность, что от самоубийства писателя спасала только глубокая религиозность.

Временами он галлюцинировал, например, жаловался, что его желудок перевернут или что в нём находятся все известные бактерии. Но галлюцинации могли иметь и другой характер. Писатель всерьёз рассказывал, что чувствует в себе «много нравственной гадости», будто в нём живут разные полумертвые уроды с жутковатыми масками вместо лиц. И это не метафоры. Временами они полностью заполоняли гоголевское сознание, доводя писателя до исступления. Но, несмотря на страдания, гений благодарил за них Бога. Он расценивал это состояние как дар, как неисчерпаемый источник творческих образов. Ведь все персонажи «Мертвых душ» и «Ревизора» взяты именно оттуда.

Определение гоголевского творчества как «смеха сквозь слезы» давно стало штампом. Употребляя его, филологи имеют в виду, что Гоголь, как сатирический писатель, не только обличал пороки русского общества, но и переживал за его несовершенство. Они не задумываются о том, что у этого выражения есть и другой, более глубокий и более конкретный смысл.

Ещё одним симптомом психотии (психозов) может быть паранойя. Параноик отличается от шизофреника тем, что он неадекватен только в исходной посылке своего бреда (например, исходит из того, что его преследует ФБР). Все выводы из этой бредовой установки, как правило, совершенно логичны и, как говорят психиатры, «психологически понятны». Такими были Стриндберг (Johan August Strindberg, 1849–1912) и Паунд (Ezra Weston Loomis Pound, 1885–1972). Стоит упомянуть и гипоманиакальный психоз. Страдающие этим расстройством по нескольку дней могут находиться в плену радужных бредовых иллюзий. В это время их переполняют энергия, ощущение благополучия и продуктивной деятельности. При этом они обычно становятся слишком суетливы, разговорчивы и фамильярны. В то же время их эйфория может быстро сменяться противоположным состоянием: они становятся раздражительны, грубы и часто демонстрируют откровенно завышенную самооценку. В такое состояние время от времени впадали Лопе де Вега (Félix Lope de Vega y Carpio, 1562–1635), Вольтер (François Marie Voltaire, 1694–1778) и Моцарт (Wolfgangus Amadeus Johannes Chrysostomus Theophilus Mozart, 1756–1791).

Особое место среди психозов занимает эпилепсия. Это не только неожиданные припадки, но и помрачение сознания, сомнамбулизм и транс, как у Мольера (Jean Baptiste Poquelin, 1622–1673) и Ломброзо (Cesare Lombroso, 1835–1909). Достоевский (1821–1881) унаследовал от своих предков по отцовской линии свойства эпилептичного характера: в молодости он был педантичен, вспыльчив, обидчив и жесток. У него случались немотивированные приступы внутренней злобы к своим близким. Тогда он уходил на задворки и стегал ореховым прутом лягушек. Временами на него накатывала ипохондрия, и он страшился, что уснёт летаргическим сном и будет погребён заживо.

Первый эпилептический припадок случился у Достоевского, когда ему уже было за тридцать — в 1854 году в Семипалатинске, где он жил на поселении после каторги. С того момента припадки происходили в среднем раз-два в месяц. После них писателю приходилось отлёживаться не менее трёх дней кряду. В эти дни случались провалы в памяти, на него накатывали депрессия, мучительное чувство вины и угрызения совести, как если бы он совершил какое-нибудь преступление. С каждым годом припадки становились сильнее, и память писателя все больше ослабевала, что, конечно, сказалось на его творческой активности. С конца 1870-х годов у него развился страх прогрессирующей деградации.

Но несмотря на все страдания, которые ему доставляла эпилепсия, писатель боялся её полного прекращения. Дело в том, что за несколько секунд до приступа он впадал в экстаз. Достоевский говорил, что в этот момент на него снисходило чувство полной гармонии в себе и в мире. «Не знаю, — объяснял он, — длится ли это блаженство секунды или часы, или месяцы, но, верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него».

Профессор Марк Бурно считает, что облегчение психических страданий через творчество — это универсальный механизм защиты организма. Если научить пациентов творить — это облегчит их внутренний дискомфорт. Фото (SXC license): John Nyberg

Медитация над болезнью

Итак, к чему же мы пришли? К тому, что гениальность можно рассматривать как следствие психического расстройства. Полагать, что к творчеству побуждает ощущение духовного покоя и комфорта — это большая ошибка. Творческий процесс гения в большинстве случаев сопровождается чувством дискомфорта. Даже Тургенев (1818–1883), один из самых «нормальных» писателей, работая, запирался в комнате, где часами ходил из угла в угол и стонал. Бетховен (Ludwig van Beethoven, 1770–1827) визжал, катаясь по полу. Толстой (1828–1910) не скрывал, что часто пишет против своей воли, побуждаемый давящим внутренним импульсом, похожим на состояние невроза навязчивости. Страдают и творят, творят и страдают. В этом ключ к проблеме: творчество гения может быть для него анестезией. Давно известно, что у человека в момент творческой активности в кровь выделяются эндорфины — «внутреннее вино» организма, обладающее антидепрессивным и успокаивающим действием. В этом-то и состоит парадокс гениальности: сам по себе гений дисгармоничен, но его творения совершенны, и в каждом из них своё безумие и своя мечта о гармонии.

Из изучения душевных проблем гениев пытаются извлечь и практическую «пользу», а полученные данные используют в психотерапии.

Принято считать, что российская психиатрия и психотерапия за годы господства марксистской методологии безнадежно отстала от остального научного мира. В первую очередь, сетуют на отсутствие русской школы психоанализа. Но мало кто знает, что у нас были и существуют не менее интересные методики, которые не имеют аналогов на Западе.

Речь идёт о так называемой «терапии творческим самовыражением» (ТТС), автором которой является профессор Марк Евгеньевич Бурно из Российской Медицинской академии последипломного образования. Бурно придерживается описанной теории гениальности и полагает, что облегчение психических страданий через творчество — это универсальный механизм защиты организма, присущий не только гениям. Если научить пациентов творить — это облегчит их внутренний дискомфорт. Научить творить — значит научить их делать то, что им нравится и как им нравится, во что они вкладывают душу, осознавая неповторимость и уникальность своих действий. Естественно, как это всегда бывает в психиатрии и психотерапии, метод действует далеко не на всех.

Однако рисовать, лепить или писать стихи может не каждый, поэтому в ТТС есть особый метод творческой работы с текстом или произведением искусства. Сначала человек, страдающий, например, депрессией, постепенно изучает свою болезнь. Ему объясняется вся клиническая картина того, что с ним происходит. А потом он знакомится с жизнью и творчеством тех талантов, которые страдали схожим недугом. Начинается своеобразная медитация. Больной вникает в их биографию и начинает узнавать сам себя в творении другого человека. Образы, формы или идеи, рождённые гением как сублимация страдания, оказывают на психику того, кто их «вдыхает», схожее анестезирующее действие. Эндорфины выделяются — это признанный факт. Пациента покидает чувство безысходности и одиночества. Он понимает, что его болезнь не бессмысленна, она дает ему ключ к самым высоким тайнам мировой культуры, к красоте (далеко не всем здоровым людям дается такая степень постижения).

Механизм может быть ещё более усложнен, когда пациент вникает в суть теории характеров, которой придерживается Бурно, и начинает искать родственные себе души не только по болезни, но и по складу личности. Огромную роль здесь играет обстановка специально собираемых профессором групп, создающих для пациентов обстановку душевного комфорта, взаимопонимания и искренней заинтересованности каждого из присутствующих в конечном результате процесса. И, безусловно, сама личность этого очень уважаемого ученого. Так бывает, когда личность организатора на 50% предваряет успех. ТТС помогает. Конечно, далеко не всем. Лучше всего она сказывается на дефензивных (слабых и ранимых) акцентуантах. Но человек, страдающий сильной депрессией, попав в такую обстановку, пусть на несколько часов, но почувствует, что его жизнь наполняется смыслом.

Павел Котов, 13.10.2008

 

Новости партнёров