Хронограф
18152229
29162330
310172431
4111825
5121926
6132027
7142128

<декабрь>

Путеводители

Янки на льду средневекового невежества

Успехи герою романа Марка Твена сопутствовали лишь до тех пор, пока он проводил инновационную перестройку, не ломая социальные стереотипы, а используя их

Продолжение. Начало читайте здесь.

  
Янки победил странствующих рыцарей и на другой же день «показал изумленному миру свои засекреченные школы, свои рудники, свою обширную систему потаенных фабрик и мастерских. Иными словами, я выставил девятнадцатый век напоказ шестому». New York : Charles L. Webster & Co., 1889, p. 119 Рисунок: Daniel Carter Beard

Прямое заимствование японского послевоенного опыта по внедрению высоких технологий в российскую действительность оказалось неудачным. Может быть, более удачными окажутся менее прямые пути? Скажем, из тех, что описаны в литературе? Ну, например, философия ненасильственной модернизации архаичной культуры путем ее постепенного вовлечения в принципиально новые социально-экономические отношения, разработанная задолго до начала японского экономического «чуда» классиком американкой литературы Марком Твеном.

Конечно, попытка использовать знаменитого писателя в качестве теоретика социальной инженерии может показаться совершенно несерьезной. Но, как любил повторять один из основоположников квантовой физики Нильс Бор, «есть вещи настолько сложные, что говорить о них можно лишь шутя», и, может, именно талант великого юмориста позволит нам уяснить некоторые, в серьезных книгах даже не упоминаемые, принципы успешного реформирования.

Давайте посмотрим под этим углом зрения хотя бы на памятный всем с детства эпизод, повествующий о том, как Том Сойер красил забор. На мой взгляд, это и есть образец такой организации дела, при которой в полной мере учитывается человеческий фактор, благодаря чему люди сами стремятся как можно лучше выполнить трудную и не всегда приятную работу.

Разве не именно такой том-сойеровский метод применил Джордж Сорос для сбора стратегической информации о состоянии научно-технических исследований в СССР? Вместо того чтобы создавать какие-то центры, бюро или институты, Сорос пообещал выплатить стипендию каждому ученому, у которого есть не менее трех публикаций в престижных научных журналах. В результате американский миллиардер был просто завален письмами, в которых наши ученые подробно рассказали о ведущихся ими исследованиях. Необходимая информация была собрана всего за несколько месяцев, голодавшие ученые получили материальную поддержку, а всемирно известный филантроп с немалой выгодой продал эту информацию всем заинтересованным ведомствам. В некоторых СМИ у нас называли Сороса шпионом, но шпионы как раз так не работают. Для этого у них не хватает ни ума, ни денег.

  
Люди из шестого века не умели понимать шутки из века девятнадцатого. «Он подошел ко мне, улыбнулся и, осмотрев меня с нескрываемым любопытством, сказал, что послан за мною и что он глава пажей. — Какая ты глава, ты одна строчка! — сказал я ему. Это было несколько жестоко с моей стороны, но я не мог сдержать раздражения. Впрочем, он, кажется, даже не заметил, что ему следовало обидеться». New York : Charles L. Webster & Co., 1889, p. 38 Рисунок: Daniel Carter Beard
Подлинной энциклопедией таких «высоких антропологий» можно считать роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Анонимный герой романа удивительным образом попал из Америки конца XIX века в Англию времен короля Артура и, став чем-то вроде премьер-министра, начал перестраивать жизнь в королевстве на привычный для него лад.

Несмотря на пристрастие к технике, Янки очень хорошо умеет обходиться с людьми и, в частности, считаться с их недостатками, привычками и отсталостью. Именно это становится главной причиной его успеха. Он постоянно подчеркивает, что внезапность — это не его политика, так как народ не выносит внезапности, и что политик должен уметь делать уступки.

Он все время пытается не навязывать народу новые порядки, а наоборот, старается приспособиться к старым. Так, считая рыцарские турниры дикой и варварской забавой, Янки не пытается их запретить, а думает о том, как усовершенствовать эти состязания и применить для процветания страны. В качестве первого шага Янки начинает использовать странствующих рыцарей как рекламных агентов и коммивояжеров. Поскольку у новоиспеченных агентов не все идет гладко, Янки объясняет им, что, если действовать с умом, то с выгодой можно использовать даже неудачи. Когда у одного из агентов умер отшельник, вымытый для рекламы патентованного мыла, Янки советует не унывать и просто написать на рекламных щитах, которые таскали на себе рыцари, что данный бизнес находится под покровительством святого мученика.

Одной из вершин подобной изобретательности Янки несомненно является эпизод с посещением монастыря, где его поразило обилие праздных мужчин, не желающих и не умеющих заработать себе на жизнь. Особенное удивление вызвал монах-столпник, с завидной синхронностью отбивавший поклоны. Янки «подсоединил» при помощи гибкой передачи монаха к швейной машине и затем продавал сшитые на ней фирменные рубахи «Св. Столпник» паломникам. Тем самым, не поступившись ни уставом, ни принципами, монастырь, а заодно и казна короля Артура, получили немалый доход.

Наряду с каскадами аналогичных шуток, Марк Твен устами своего героя выдвигает целую программу последовательных преобразований, которые необходимо провести в отсталой стране. В первую очередь, она включает в себя организацию бюро патентов, создание сети школ и открытие газеты, ибо только она «способна поднять из гроба мертвую нацию». Параллельно необходимо заняться наведением порядка в горно-рудной промышленности, в которой добыча ископаемых велась по-дикарски, и в налоговой сфере, где более равномерное и справедливое распределение податей не только вызвало в стране вздох облегчения, но и в четыре раза увеличило поступления в казну. Помимо всех этих очевидных шагов, Янки считал необходимым, не привлекая внимания, создавать питомники, где можно было спокойно готовить из талантливой молодежи специалистов высшей квалификации и, избежав ненужных потрясений, за каких-нибудь несколько лет преобразовать страну и подготовить ее для следующих, более решительных шагов.

  
Янки нанял странствующих рыцарей, «зажав их, как бутерброды, между двумя досками, на которых написано какое-нибудь объявление». В данном случае это реклама мыла. «На досках было написано: МЫЛО ПЕРСИММОНСА! Все примадонны моются этим мылом!». New York : Charles L. Webster & Co., 1889, p. 192 Рисунок: Daniel Carter Beard 
Фантастический роман Марка Твена вполне можно рассматривать как модель становления реального капитализма, которому, подобно Янки, пришлось долгое время существовать внутри феодального общества, постепенно вовлекая его в новые связи и отношения. В своем «Манифесте» Маркс и Энгельс писали, что рождавшийся капитализм потопил в холодной воде эгоистического расчета и рыцарский энтузиазм, и религиозный экстаз, и мещанскую добродетель. Холодная вода, однако, не только топила, но и отрезвляла, выводила людей из оцепенения, позволяя им соединять несоединимое или изменять незыблемое. Именно поэтому экономика капитализма оказалась способной извлекать прибыль из таланта и из глупости, из величайших научно-технических достижений и из рабского труда, из монархий и республик, в церквях и в балаганах.

Буржуазия, зародившаяся в недрах средневековой культуры, в течение долгого времени была вынуждена приспосабливаться к феодальному обществу, прежде всего путем создания социальных институтов, в равной степени полезных и феодалам, и буржуа. Таким образом, пока первые затевали войны и крестовые походы, вторые придумывали новые формы кредитования (банки) и организации труда (мануфактуры), совершенствовали торговое законодательство, создавали сеть светских начальных и высших школ, обеспечивавших высококвалифицированными специалистами королевские дворы, церковь и городские магистраты. Параллельно представители буржуазии заседали в парламентах, созданных во многом как политический механизм для урегулирования взаимоотношений между королевской властью и стремительно развивавшимися городами — питомниками, в которых шло формирование культуры, сделавшей инновационный путь развития смыслом своего существования.

Безусловно, другие культуры тоже не были равнодушны к изобретательству. Более того, в области многих технологий Европа еще долго отставала от Востока. Однако только в Европе систематическое изобретательство распространилось на социальную, точнее, институциональную сферу. Европейцы еще в Средние века хорошо поняли, что решение любых долговременных задач требует не только мудрых повелений, но и создания надежных социальных структур (вместо подбора лично преданных людей), которые окажутся способными день за днем выполнять эти повеления. Впрочем, и в сугубо технической сфере европейцы рассматривали инновации как один из инструментов преобразования общества.

В гротескной форме эту особенность европейского подхода к технике великолепно изобразил Марк Твен. Так, в эпизоде с монахом-столпником гибкая передача и швейная машина — это, прежде всего, механизмы, посредством которых осуществляется ненасильственное вовлечение обитателей монастыря в принципиально новые для них формы деятельности. Впрочем, можно привести и более серьезные примеры выполнения техническими новинками социальных и даже политических функций.

Сказать в 1660-е годы, что регулярные заседания недавно организованного Лондонского Королевского общества привлекли внимание англичан, — это значит не сказать ничего. Заседания общества посещали даже коронованные особы. Восторженные энтузиасты сравнивали общество с новой церковью, которая должна спасти мир от раздоров и войн, видели во взаимоотношениях ученых модель социально-политического компромисса и т.д.

Но чем же ученые смогли так поразить своих современников? Во-первых, очень интересными экспериментами, в частности, по доказательству существования атмосферного давления. Во-вторых, — и это было намного важнее — способностью без конфликтов приходить к соглашениям по сложным мировоззренческим вопросам, а такая способность в эпоху, когда Европа погрузилась в пучину не прекращающихся гражданских и религиозных войн, рассматривалась как подлинное чудо. Люди не могли договориться ни по одному из мало-мальски важных вопросов, а каждое разногласие влекло за собой потоки крови. И вот, в этих условиях создатели Королевского общества предложили при проведении экспериментов отказаться от каких-либо споров о физической сущности изучаемых явлений и сосредоточить внимание «лишь» на анализе работы приборов и получаемых с их помощью данных.

  
Генри Форд, создатель первого в мире заводского конвейера, и Томас Эдисон, изобретатель фонографа и основатель первой в мире коммерческой электростанции. Фото: State Historical Society of Colorado из архива Библиотеки Конгресса США
Сейчас такой подход кажется совершенно естественным, но в середине XVII века он казался диким. Ведь, если не обсуждать сущность исследуемых явлений, то в чем тогда смысл подобного исследования? Но спорить о сущностях представители различных научных школ могли до бесконечности, а прийти к соглашению по вопросу о том, что именно показали приборы в данных экспериментах, можно было за пару заседаний. Конечно, это радикально меняло представления о том, как надо постигать мир, зато переход от философского языка, оперирующего сущностями, к физическому языку показаний приборов открывал принципиально новые возможности для сотрудничества ученых с любыми взглядами.

Собственно, именно с этого момента наука становится кумулятивной, способной непрерывно накапливать и корректировать получаемую информацию (об объективных законах природы), быть открытой для любых новых идей и, в результате, превратиться в главный локомотив инновационного пути развития Европы.

К сожалению, читая непрерывно публикуемые программные выступления, посвященные проблеме перехода России на инновационный путь развития, я не вижу ничего похожего ни на реальную историю Европы, ни хотя бы на фантастическую историю твеновского Янки. Все очень серьезно и важно, почти как у прусского генерала в «Войне и мире»: первая колонна марширует, вторая колонна марширует …

Но что, если маршировать некому или некуда? Разве у нас есть надежная база для превращения научных разработок в технологии, современный маркетинг, позволяющий выводить ВТ на мировые рынки, наконец, выход на эти рынки, где вряд ли обрадуются новым конкурентам? Я понимаю, конечно, что строить планы о том, как в России появятся свои «силиконовые долины», интереснее и престижнее, чем ломать голову над тем, как все-таки рационально использовать имеющиеся и весьма далекие от совершенства трудовые, материальные и институциональные ресурсы. По-видимому, у нашей Академии наук действительно немало недостатков. Возможно, в чем-то она устарела и со стороны похожа на твеновского монаха. Но разве разумно планировать переход на инновационный путь развития, а тем временем вовлекать ведущих ученых в споры об Уставе РАН или о взаимоотношениях с религией? Где гарантия, что создаваемый сейчас как альтернатива РАН Роснанотех не воплотит в себе худшие черты Академии, будучи при этом лишенным ее лучших черт?

И еще. Уже несколько лет говорят о том, что Россия должна выработать национальную идею, опирающуюся на фундаментальные традиции развития страны и, в то же время, способную вести ее в будущее. Так почему бы важнейшим элементом такой идеи не сделать российскую науку? Ведь как ни крути, но наивысшие достижения России, вошедшие в золотой фонд мировой культуры, лежат именно в области научно-технических исследований (а также, естественно, в искусстве). При этом тот факт, что импортированная некогда наука смогла пережить и 1917-й год, и 1991-й, является несомненным свидетельством того, что она стала неотъемлемой частью российской культуры.

Если о роли науки в формировании национальной идеи еще можно поспорить, то с тем, что без собственной высокоразвитой науки (в том числе фундаментальной) переход на инновационный путь развития невозможен, согласны, в общем-то, все. Вопрос только, достаточно ли развита наша наука, чтобы помочь осуществить этот переход, как преодолеть ее отставание от мирового уровня, начавшееся еще в 1970-е годы, и возможно ли это преодоление?

  
Атомный ледокол «Ямал» в приполярных льдах ведет за собой караван судов. Его коммерческую роль можно считать ничтожной: он не перевозит на себе никаких полезных грузов, но коммерческая функция следующих за ним торговых судов без него не могла бы осуществляться. Социальную роль фундаментальной науки академик Капица сравнивал с делом ледокола во льдах. Фото: LCDR Steve Wheeler/USCG

В докладе «О лидерстве в науке» академик Петр Леонидович Капица еще полвека назад сравнивал социальное положение науки с положением ведущего корабля в караване судов, идущих в открытом море. Первому кораблю идти выбранным курсом не намного сложнее, чем следующим за ним. И любой из кораблей каравана может занять его место. Научное же лидерство скорее напоминает движение каравана судов во льдах, когда передовому кораблю приходится выполнять принципиально иную работу — создавать пространство для мореплавания.

Понятно, что обогнать ледокол нелегко, и именно в этом, на мой взгляд, состоит главная причина, по которой предпринятые во второй половине ХХ века попытки ряда стран (Япония, Индия, Южная Корея, Китай и другие) создать у себя полноценную (прежде всего, фундаментальную) науку не увенчались успехом. Для того, чтобы стать лидером при движении во льдах, надо либо иметь другой ледокол (между тем, советская наука в годы застоя явно трансформировалась в огромное транспортное судно), либо использовать принципиально иной вид транспорта, например, самолет.

Юлий Менцин, 05.09.2007

 

Новости партнёров