Вакулова деревня

Вакулова деревня

Отрывок:

— А жили мы всегда тихо. И мирно. От всего света в далеке далеком. И ничего о мире большом не знали, да и он, мир тот, значит, большой, о нас знать ничего не знал. Только однажды человек один забрел к нам. Заблудивший грибник. Правда, помер он потом. Пять дней по лесу скитался, пока на нас вышел. Сильно простудился. Оголодал. Мошка его совсем заела. И руку поранил. Уж сентябрь стоял, ночи холодные. Хотел, говорит, несколько грибочков вдоль дороги срезать. Вышел, как был, из машины, даже спичек не взял, и зашел в чащу. Не наш он был, не таёжной закваски, не знал, что в тайгу нашу иначе как при полной амуниции заходить нельзя — сгинешь запросто, и следов не останется. Походил-походил там, грибочки его и вели. Да жадность собственная. Грибочки — один другого лучше. Этот хороший, а вон тот еще краше. А вон у той сосны так просто красавец. Как не взять? Взял и его. Уж и сумка у него кончилась, полная, значит, грибов. Хотел человек те грибы в машину положить, да еще походить, сумку еще одну набрать, была у него, говорит, сумка еще одна, пустая, в машине, только вот машину найти он не смог. И даже на дорогу выйти не получилось. Не успел оглянуться, как смеркаться начало, да холод опустился. Пять дней и пять ночей, бедный, по лесу бродил. Кричал, пока голос не сорвался. А что кричать-то? Кто отзовется? Разве волки. Но у них свой, волчий интерес. Съесть могут, коли сильно голодные. Или же Вакул Вакулыч. Он своих-то, нас, то есть, деревенских, знает и не трогает. А чужого человека и задрать может. Запросто. Вакулыч медведь здоровый и не любит чужаков. Он и других медведей гоняет с той земли, что своей считает. А это как раз на север вокруг деревни. Повезло тому грибнику. На нашу деревню с севера вышел и Вакулычу не попался. Мы его, понятно, лекарить стали, как умели. Настасья его травами да настоями поила, простуду сняла, правда. Он даже повеселел. Голос вернулся к нему. А помер он через две недели. От раны на руке. Ранка-то не сильно велика, но глубоко загноилась. Упал, говорит, в овражек, да на ветку острую и напоролся. Промыли, конечно, обложили листьями целебными, но уже поздно было. Антонов огонь у него случился. Против антонова огня лекарства нету. Одно спасение — отрезать руку. Да не решились мы. Не умели, как делать, и страшно было. Если бы кто свой — другой вопрос. И держать было некому. Держать вчетвером надо. Иначе вырвется. Очень это больно — руку отрезать. А тогда уж и нас-то, стариков, всего четверо осталось. Не удержали бы. А привязывать не дался он. Не хотел руку калечить, терпел. Настя боль ему снимала. Настоем из грибов шаманских. Бредить он стал. А потом и помер. И то сказать — повезло ему. Схоронили по-человечески, по-Божьему, на погосте нашем. Все ж не звери его съели, не растащили по тайге косточки. Мы и ритуалы все исполнили, за душу его. Все честь по чести. Его могилка первая в чужом ряду будет. Правда, не сказал он нам, какой веры был, какого бога почитал. Да это не так уж и важно; наша вера любого человека схоронить позволяет, ведь в тайге священников нету, а шаманы далеко.
Так вот и жили. Коз держали. Для молока. В тайге молока-то не бывает. В каждом, считай, дворе коза. Ну да, шесть дворов и было: Митрофан да Иван, Настасья да Мария, вдовые, Степан да Вакула, я то есть. А деревню Вакуловой прозвали от моего деда по отцу, тоже Вакулы. У нас в роду первого мальчика всегда Вакулой называют. Это поначалу и не деревня была, а заимка лесная, охотничья. Заимка всегда называется, чья она. Кто ее построил, того и заимка. Если Вакула построил, то, значит, Вакулова заимка она и есть. Домик маленький да погребок рядом. Для снеди запасной и добычи охотничьей. Шкур соленых. Чтоб не на солнце и не под дождь. И от зверей, а то растащат. И не в дому чтоб, а то воняют поначалу сильно. Шкуры-то.
Дед мой охотник был, больше в тайге жил, чем дома. Полюбил он девушку, бабку, значит, мою, поженились они. Только в разлуке жить им было тошно. Чтобы она в старой деревне, а он все больше на заимке. И деток хотелось. Тогда вот бабка и перебралась к деду на заимку жить. А что? Ручей здесь прозрачный, таежной добычи вдосталь. Грибы да ягоды, орехи да кедры. Охота богатая. Одного нету здесь: рыбы. Так можно и без нее прожить. Может, оно и хорошо, что рыбы нет. Может, теперь через рыбу-то та зараза и переходит, что человек состариться и помереть не может. Мы вот рыбы не знаем, так у нас все чинно: Мария состарилась и померла, царство ей небесное, и Митрофан, как сравнялось ему девяносто, помер, царство ему небесное. И мы все, остатние, Бог даст, помрем, как срок придет. У нас весь харч свой, чистый, чужого нету ничего. А рыба — она ж в разных морях-океанах плавает, везде бывает, и везде на себя заразу цепляет. Как муха навозная. Люди потом ловят ее и продают опять же по всему свету. Найди-ка человека, что рыбы в жизни не едал. Нету таких. Только и остались мы: Иван да Настасья, Степан да Вакула, я то есть. Всю жизнь здесь прожили, никуда не ездили. Только за сеном на полянки да за дровами, на лошадке нашей.

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи