Гарнизон "Алые паруса"

Гарнизон "Алые паруса"

Отрывок:

Камагуэй, Ольгин, Гуантанамо. Жгучий ром, сигары «Тринидад» с ароматом запечённых сливок и какао. Витолье рекомендуют их как «настоящие кубинские, лучшие из лучших». Санта-Клара, Баямо, Сьенфуэгос. Женщины жаркие, смелые, порочные. Сплетничают, что совсем дёшево там можно узнать о любви столько, сколько не узнаешь за всю жизнь на континенте. Сантьяго-де-Куба, Гавана. Океан щурится солнцем, вздрагивает фиолетовой спиной, трётся прибоем о берег. Там у свободы запах кофейных зёрен, там можно ходить босиком и засыпать на песке. Там кормят с рук чаек, там пекут на углях свежую рыбу.

— Там наши. Сразу, как прибудем, — найдём ответственное лицо и попросим политического убежища. — Полковник давит слова, будто через тёрку. Каждый слог — важен. Каждая пауза — бесценна.
— Домик дадут у моря. Пенсию, — мечтательно зевает Лев Соломонович.
— А что ж, на родину-то не тянет? — Инженер желчно хихикает. — Может, того-с, по пути забросим вас на землю обетованную.
— Не ссорьтесь, мальчики, — Милка убирает со лба прядь. У Милки пальцы в муке — она лепит вареники, и волосы на секунду-другую становятся совсем седыми. Если вытащить из Милкиной тумбочки пакетик с хной и подождать месяц, то голова её станет полосатой: мёртвые корни и ядовито-рыжие кончики. Если у Милки отобрать пакетик с хной, она будет похожей на трёхцветную кошку-богатку — брови Милка подрисовывает чёрным карандашом.
— Мы летим в понедельник, — повторяет Полковник. — Понятно?
— Так точно! — У Сержанта голос сиплый — он опять простыл. — Так точно, товарищ командир.

Отец Михаил помалкивает, шуршит страничками Акафиста, двигает губами. Он молится о заблудших душах. Если спросить отца Михаила, чьи души он считает заблудшими, он разведёт руками и улыбнётся. Отец Михаил вообще мало разговаривает, а когда произносит что-то, то очень стесняется и краснеет. Личико его — круглое, почти без морщин, превращается в перезрелый томат, а пилотка на голове начинает дрожать зелёным черенком. Иногда по средам и пятницам отец Михаил постится, и Милка подкладывает его порцию Полковнику. Инженер сердится, тоже требует добавки, но Милка строга и непреклонна. «Ты — язвенник. Тебе много есть вредно». Потом она делает вид, что сыта, и встаёт из-за стола, оставив на своей тарелке половину ужина. Потом она делает вид, что не замечает, как Инженер хватает пальцами недоеденную картошку и быстро пихает её в рот. Потом Милка моет посуду и опять ругается с Инженером, потому что тот так и не починил раковину, а вода хлещет на пол, заливая жёлтый кафель и Милкины ноги, обутые в кирзачи сорок первого размера — меньше не нашлось.

— На Кубе можно ходить в шортах, — Лев Соломонович довольно лоснится — он ещё месяц назад пошил себе шорты из скатерти, — и в шляпе. Куплю себе шляпу и сандалии.
— Следует проверить аппарат. — Полковник встаёт, оправляет китель и быстро идёт к дверям. Инженер, картинно вздыхая, ковыляет вслед. Сержант спешит за ними, по дороге прихватывая шинель Полковника с вешалки у входа.
— К чаю вернётесь? — Когда Милка обращается к Полковнику, воздух в столовой начинает расслаиваться, как слюда. — Да?

Милка любит Полковника. Это понимают все, даже отец Михаил. Даже Сержант. Все, кроме самого Полковника.

— Ничего. Вот доберёмся до Кубы, всё ему скажу как есть, — оправдывается Милка, разглядывая зеркальную Милку в горошинах порыжевшей амальгамы.

Окошко в туалете забито фанерой. Детские писсуары слабо пахнут хлоркой и прогнившими трубами. «Света + Саша = Любовь. 1985 год». Милке жалко закрашивать надпись, накарябанную под бачком. «Приедут новые хозяева. Сделают ремонт», — думает она.

 
# Вопрос-Ответ