Ищи меня

Ищи меня

Отрывок:

1. 1918-й

Ветер пел свою заунывную песню, бросал изредка в стекло пригоршни снежной крупы. Свеча медленно оплывала на столе. Огонек вздрагивал, и по стенам комнаты метались тени.
Зина теснее прижалась к Алексу и натянула повыше одеяло.
— Замерзла, родная?
— Немного.
Холодной и голодной выдалась зима восемнадцатого года, и немудрено было замерзнуть в нетопленом Петрограде. С домов по приказу новой власти содрали вывески, и на месте огромных золоченых кренделей над булочными, ножниц над портняжными мастерскими, рогов изобилия над бакалейными лавками зияли грязные некрашеные пятна. С прилавков давно исчез хлеб, вернее, осталось два его сорта: «опилки» — рассыпающийся, с твердыми остьями — и «глина» — темный, мокрый, с прозеленью. Топили только в общественных зданиях и комитетах. В квартирах же поселились печки-буржуйки, которым скармливали мебель, подшивки журналов, книги. По улицам ходили матросы в пулеметных лентах, с бешеными глазами. Новая власть изымала излишки: комнат, ценностей, одежды и обуви. Казалось, город полнится неутолимой тоскою и злобой.
Друзья и знакомые бежали — кто за границу, кто в деревню. Одни уже уехали, другие собирались в дорогу, третьи намеревались...
Бежала и Зина. Неизвестно, какими правдами и неправдами раздобыл Алекс билет на отходящий завтра с Варшавского экспресс до Брюсселя. Поезда курсировали без всякой оглядки на расписание, и уехать обычным путём было невозможно. Сегодня вечером Алекс принес билет и выложил на стол.
Увидев этот клочок бумаги, Зина почувствовала, как внутри обрывается что-то. Вся прежняя жизнь сворачивалась в комочек, который можно положить в карман. Вся, вся — и детство, и maman c papa, и юность, и Коктебель, и даже последняя неделя, проведенная с Алексом.
— Вот, Зина, — с усилием выговорил он, глядя на билет.
— Вижу.
— Завтра поезд.
— Как — завтра?! — ахнула Зина.
Алекс привлёк её к себе, прижал и заговорил куда-то поверх волос:
— Здесь нельзя оставаться, и уехать почти невозможно. Поезда едва ходят. Нужно отправляться завтра, моя хорошая.
— Я понимаю, — Зина всхлипнула коротко и подняла голову. — А как же ты? Что будет с тобой? С нами?
— Выберусь позже. Выберусь и найду тебя в Брюсселе...
Теперь Зина прижималась к Алексу, пытаясь запомнить его всей кожей, впечатать в себя, избыть накатывающий волнами страх.
— Мне тревожно, Сашенька.
— Самому неспокойно отпускать тебя одну.
— А что, если мы не встретимся? Не найдем друг друга в Бельгии? Или... или не доедем до неё?
— Всякое бывает, моя хорошая, — Алекс осторожно потерся носом о Зинин висок. — Всякое... Тогда мы встретимся в следующей жизни.
— В следующей жизни, — задумчиво повторила Зина. — Ты всё ещё веришь в это?
— Во что-то же нужно верить.
— И мы встретим друг друга жизнь спустя, да?.. — невесело усмехнулась Зина.
— Непременно встретим, родная. Встретили же в этой...
— То будем... — слёзинки набухли в уголках серых глаз, дрогнули, покатились по щекам. — То будем уже не мы.
— Надо собираться, милая.

***
На следующий день Алекс запил. Пил, как свойственно русскому интеллигенту, — в чёрную, запоем, не разбирая с кем, не помня себя и не трезвея. Брёл, шатаясь, через мутную простуженную ночь, и ватное небо палило в него картечью снежной крупы в прорези между крышами проходных дворов-колодцев на Старо-Невском. «Дрянь, сиволапая дрянь, быдло», — навязчиво думал Алекс, фокусируя взгляд на нечистых мучнистых рожах высыпавших на улицы города голодранцев. Стрелял бы, своими руками душил бы, резал. Трофейный маузер в кармане драпового мышастого пальто шершавил рукояткой ладонь.
Уехать. К чертям отсюда, прочь от этих морд, от этой упившейся беззаконием, кровью и властью банды. Уехать и быть с Зиной. В Брюссель, в Париж, да хоть в Мельбурн или в Буэнос-Айрес. Куда угодно — удрать, унести ноги, не видеть, как разворовывают, как разоряют, насилуют Россию.
Он знал, что никуда не уедет. Не давали уехать пулевая рана в предплечье навылет и сабельная через бок к бедру. Не давали ордена Святого Станислава и Святой Анны. Не давало нечто внутри, чему нет названия, саднящее в душе и скребущее когтями по сердцу.
Хорунжий Пилипенко пришёл заполночь. Прокрался по стылой лестнице с гулкими пролётами на третий этаж. Поскрёбся в дверь квартиры, оставшейся Алексу от родителей. Оглянувшись, юркнул вовнутрь. Они с Алексом обнялись, несколько секунд стояли, застыв, в прихожей. Затем в нетопленной гостиной уселись за стол.
— Генералы Корнилов и Каледин, — сказал Пилипенко, залпом опрокинув в рот наполненный до краёв самогоном стакан, — набирают армию на Дону. Только добровольцев, тех, кто желает пострадать за отечество. Нам с вами подобает быть там, поручик.
— Я готов.
— Прекрасно. Сколько времени вам нужно на сборы?
— Нисколько, — Алекс разлил по стаканам остатки самогонной водки. — Я могу выехать хоть сейчас. У меня здесь ничего не осталось. И никого.
— А ваша супруга?
— Зина... Она успела уехать.

***
С Зиной он познакомился пять лет назад, ещё юнкером. После того, как год её искал. Не зная, кого ищет.

 
# Вопрос-Ответ