Рыбий бог

Рыбий бог

Отрывок:

Зря я ему это рассказываю. Всё заканчивается ссорой.

—... ты хоть понимаешь, что можно срубить на этом бабла?! — голос говорящего становится шерстяным и хриплым. — Понимаешь?..

Его воспалённые глаза испытующе впиваются в моё лицо. Он наклоняется так близко, что отчетливо видно каждую красную ниточку жёлтых от бессонницы белков, каждое пёрышко серой радужки, окаймляющей огромные зрачки — безумные озера неутолённых желаний. Я не хочу оказаться там, во мраке чужого бреда, и молча отворачиваюсь к стене.

Пружины старого дивана сварливо скрипят подо мной — ему изрядно надоели и мы, и наши бесцеремонные гости. Оттого старик характером подл и мелочен: то коварно подогнет усталую ногу, то так громко и безобразно стенает в ночи, что взбешённые соседи барабанят в стены, завидуя чужому короткому счастью. Вот и сейчас: из его дряблых руин в мой бок исподтишка впивается что-то острое. Но я терпеливо недвижим — лишь бы оставили в покое! Диван злорадно хихикает: шерстяная хрипота становится громче, назойливее, нестерпимее...

— Слышишь меня? Слышишь?!

Нет, я давно уже тебя не слышу. Как и ты меня. Мы оба оглохли, раздавленные катком бытия, очерствевшие, покрывшиеся коростой взаимного равнодушия, из трещин которой всё реже сочится мутная сукровица чувств — глумливая пародия на прежнее.

Быстрые шаги. Хлопает дверь — зло, громко, с вызовом...

Я вскакиваю:

— Вернись, урод!

Бросаюсь к вешалке у входа. Так и есть: он опустошил мои карманы. Этот гад забрал наши последние деньги! Мои деньги...

Схватив куртку, вылетаю в коридор. Воняет помоями, людьми и кошками. Торопливо гудит убегающий лифт. Зачем-то бросаюсь по лестнице вслед, перескакивая ступени, хотя понимаю: не догнать... На чёрной улице пронзительно холодно. Ночь неприветливо щурится волчьими глазами редких фонарей. Я оглядываюсь: беглец растаял где-то в этих льдистых сумерках... Чёрт, как же хочется курить!.. Ковыляю к ларьку неподалеку: существо, обитающее в его глубинах, иногда ссужает избранных дешёвыми сигаретами в долг.

Затяжка обжигает ободранное морозом горло. Кашляю, ругаюсь, упрямо затягиваюсь снова... Из темноты, привлечённая светом «точки», выплывает бесформенная масса: многорукая, многоголовая. Стайка подростков. Самые страшные городские хищники.

 Стая отработанным манёвром берет меня в кольцо. Волчата бурно радуются нечаянной жертве. Я для них — просто возможность развлечься. Кто-то отпускает грубые шуточки, остальные гогочут. Это — прелюдия.

Не вступая в переговоры, вытаскиваю нож. Шансов мало, но...
 
* * *

Тусклый свет так режет глаза! Тупая боль будит сознание: я — жив... Расплывчатый мир постепенно приобретает узнаваемые очертания — это моя нора.

В кресле рядом с диваном — шевеление. Невзрачная девчонка, истёртая донельзя, точно медный пятак, прошедший через сотни рук, так что и рисунка не разглядеть, протягивает чашку:

— На водички!.. — В ее глазах участие, смешанное с брезгливым любопытством. Так разглядывают сбитую машиной собаку: и жалко, и гадко.

Почему-то девочка кажется мне знакомой. Контуженной голове понадобится некоторое усилие, чтобы понять: она и есть то маленькое божество из злополучного ларька. (Превращение безликого существа в божество происходит, когда я узнаю, что девица спасла мое бренное тело. А может, и душу, если она у меня есть.)

— Сожгли магазинчик... — равнодушно упоминает она, собирая разрозненные бусины трагической ночи в единую нить. И еще спокойнее добавляет: — Ну, не жить пацанам, если Азамат их вычислит... — и поясняет: — Хозяин мой...

Из разговора выясняется, что спасительница нянькается со мной уже пару суток.

— Отсижусь у тебя немного, пока хозяин не отойдет. А то попаду заодно под горячую руку... — заявляет она.

У меня нет ни сил, ни желания сопротивляться её решению: что может мешок с костями? Малолетки постарались на славу.

Совершенно освоившись, она уверенно хозяйничает в моем жилище: сообщив, что «время вечерять», быстренько сооружает нехитрый ужин. Это действо напоминает волшебство — холодильник, помнится, был девственно пуст. Попутно девица скучно и торопливо пересказывает свою немудрёную «жисть», такую же обыденно убогую и предсказуемую, как у сотен тысяч её сестер, и страшную именно этой своей убогостью и повторяемостью.

— Как тебя звать? — перебиваю я. Мне вовсе не нужно её имя: хочется, чтоб она сменила тему.

Девчонка на секунду замолкает, её лицо отражает удивление, словно она вспоминает саму себя.

— Да Машка же я, — всплескивает она руками и, хлопая по коленкам, чему-то звонко хохочет. Смех совсем не похож на хозяйку: маленькие, серебряные монетки. Наверное, она его у кого-то украла.

 Потом Машка зовёт к столу, но при попытках встать кружится голова, и она пробует кормить меня с ложечки. Это смешно и трогательно. Правда, проглоченная пища почему-то хочет обратно, и вот это мне уже не нравится. Медик-недоучка, я предполагаю, что схлопотал сотрясение. Хреново...

 
# Вопрос-Ответ