Однажды в Одессе

Однажды в Одессе

Отрывок:


Страшным выдался год тысяча девятьсот восемнадцатый от рождества Христова, а следующий, девятьсот девятнадцатый, ещё страшнее.
Кровью измарала Россию война, мертвечиной выстелила. Раздорная война, несправедливая. Гражданская.
На кремлёвском троне волдырём гнойным вспух Нестор Махно ― самодержец, Батька Всея Руси. Одутловатый, грузный, наглый. Анархист. Узурпатор.
Гуляли Батькины хлопцы с размахом. Грабили, насиловали, резали. С боем брали города. Жгли сёла. Расстреливали. Шашками пластали. На севере хлестались в конных лавах с красными бандами Ульянова-Ленина. На западе отжимали к Дону, добивали франтоватых добровольцев Деникина. На востоке гнали за Урал Колчака и Каппеля. А на юге... на юге всё было кончено.
Южные города один за другим пали под копыта махновских коней. Бабьим воем зашёлся отданный на три дня на разграбление Новороссийск. Кровью умылся и захлебнулся в ней Екатеринодар. Сотнями, тысячами сколачивали гробы в Геленджике и Анапе. А в Одессе...
А в Одессе сидел Лёва Задов. Наместник Батькин, градоначальник. Хорошо сидел, прочно, уверенно. Кривя страшную, одутловатую от пьянства рожу, брезгливо подписывал расстрельные приказы. Жрал от пуза и надсадно хрипел, мучая девочек, которых таскали ему с Пересыпи и Молдаванки.
Мазурики, уркаганы, домушники, фармазоны и марвихеры стекались под Лёвино крыло со всех городов и весей. Хорошо жилось лихим людям в Одессе, вольготно, сладко. Зашёл с бубнового марьяжа, и пей, гуляй, рванина, нет больше законов, нет кичманов, нет городовых и околоточных.
С уголовниками Лёва ладил. Хотя и не со всеми. С форточниками, клюквенниками, мойщиками, щипачами ― да, с дорогой душой. Если ты разбойник, насильник, убивец, то ты свой, в доску. Даже если простой жиган. Только не контрабандист. Контрабандистов Задов не жаловал и полагал запускающими руку в карман. В его карман, в собственный.
Впрочем, контрабандистов никогда не жаловали. Ни при какой власти. При безвластии тоже.

***

Ранним утром, когда на Молдаванке уже закрылся последний шалман и оборвалась азартная игра на барбутах, прошёл по Мясоедовской тёртый человек Моня Перельмутер по кличке Цимес. Был Моня низкоросл, коренаст, по-коршуньи носат и мелким бесом кучеряв. Ещё он был молчалив, неприветлив и небрит. А ещё Моню Цимеса знали. Те знали, кому надо. И были те, кто надо, людьми сплошь серьёзными, обстоятельными и со средствами.
Одолев Мясоедовскую, свернул Моня на Разумовскую. Упрятав поросшие буйным волосом кулаки в карманы и надвинув на глаза кепку, миновал два квартала. Быстро оглянулся, прошил улицу колючим взглядом. Ничего подозрительного не обнаружил и нырнул в глухой дворик с греческой галерейкой, заросшей диким виноградом.
Здесь Моню ждали, здесь был он, несмотря на неприветливость и угрюмость, гостем желанным, потому что имел с обитателями двора дело. И было это дело прибыльным, а значит, угодным богу и для людей полезным.
― Това"г? ― коротко осведомился заросший бородой по самые глаза сухопарый мужчина в чёрном потёртом лапсердаке со свисающими из-под полы молитвенными верёвками.
Моня молча кивнул.
― Это хо"ошо, ― одобрил наличие товара бородатый. ― И хде он?
Моня так же молча указал пальцем вниз. Жест означал, что товар в надёжном месте, под землёй, в катакомбах.
― Това"г нужен завт"га, ― деловито сообщил бородатый. ― Возьму сколько есть. Под "гасчёт.
Моня опять кивнул. Звали бородатого Рувим Кацнельсон, с Моней он работал не первый год. И раз сказал «под расчёт», то расчёт будет, можно не сомневаться. Впрочем, можно было не сомневаться, окажись на месте Рувима любой другой, кто Моню Цимеса знал. Потому что не рассчитаться с ним было делом не только рисковым, но и смертельно опасным, а значит, глупым и для здоровья не полезным.
― Есть одно дело, ― понизив голос, сообщил бородатый Рувим. ― Не очень коше"гное.
Моня вопросительно поднял брови. Некошерные дела были его специальностью, так что Рувим мог бы об очевидных вещах и не упоминать.
― Деньги хо"гошие, ― изучающе глядя Моне в глаза, сказал Кацнельсон. ― Очень хо"гошие деньги, чтоб я так жил. Се"гьёзные люди платят.
― Шо за дело и сколько платят? ― подал, наконец, голос Моня. О серьёзных людях он спрашивать не стал: кто именно платит, его не интересовало.
― Догово"гимся, ― бормотнул Кацнельсон. ― А дело такое: надо сплавать до Ту"гции и об"гатно. По"гожняком, без това"га.
― Шо за цимес плыть без товара?
― Надо отвезти туда кое-кого. На бе"гегу вас вст"гетят наши люди. Заплатят золотом, а задаток, если уда"гим по "гукам, я вам впе"гёд уплачу. Есть, п"гавда, сложности.
― Шо за сложности? ― нахмурился Моня. Сложностей он не любил, особенно лишних, тех, без которых можно обойтись.
― Для таких па"гней, как вы, ― пустяки, дай вам бог здо"говья. В общем, ночью делать надо. И поцам этого шмака не попадаться. Иначе...
Рувим не договорил. Что "иначе", было понятно без слов. Шмаком называл он градоначальника Льва Николаевича Задова, а поцами ― отирающуюся вокруг Лёвы вооружённую банду.

 
# Вопрос-Ответ