Удивительная история Эллы Харпер

Удивительная история Эллы Харпер

Отрывок:

История, которую я хочу вам рассказать, почти правдива. Я утаю лишь некоторые обстоятельства своего знакомства с Великим Бассини, да ещё изменю ряд географических названий, чтобы вы не смогли каким-либо образом найти меня. Впрочем, сегодня я не представляю для вас ничего интересного — просто пожилая женщина, одиноко живущая в аккуратном домике на окраине маленького городка. Подобных мне — тысячи.

Иногда я пишу не очень грамотно. Простите меня: я никогда не училась ни в школе, ни в высшем учебном заведении. Я узнавала окружающий меня мир по книгам. И ещё меня учил Бассини. Он занимался со мной каждый день и передал мне все знания, которые имел сам. Но школу ничто не заменит, как мне кажется.

Что ж, перейду к обещанной истории.

Сейчас моё имя звучит совсем иначе, но в те далёкие времена меня звали Элла Харпер. Я родилась в 1873 году в городе Хендерсонвилль, штат Теннесси. Я была третьей из шести детей. Мой отец мечтал о мальчике — и получил его шестым, спустя 7 лет после моего рождения. Ни я, ни две мои младшие сестры не были желанными детьми: отец устал от девочек.

В отличие от отца, мать любила меня больше остальных детей, я бы даже сказала — чрезмерно. Связано это было в первую очередь с моей болезнью. Тогда у неё не было названия: учёные не знали, что такое генетика, хирургия находилась в зачаточном состоянии, а кровопускание в качестве основного медицинского средства ещё не вышло из моды. Недавно я провела несколько часов в библиотеке нашего города и всё-таки выяснила, как называлось моё заболевание. На латыни это звучит как congenital genu recurvatum, или синдром обратного изгиба коленного сустава. Если говорить проще, мои колени изгибались не как у нормальных людей, а в противоположную сторону — вперёд.

Из-за этого я не могла нормально ходить. Я могла выпрямить ноги, но силы мышц не хватало на то, чтобы держать их в таком состоянии, когда на них приходился вес тела. Я не была пышкой, но и моего скромного веса было достаточно, чтобы колени подгибались.

Зато я прекрасно передвигалась на четвереньках. Малыш Комптон выточил мне деревянные подставки с рукоятками. По форме они напоминали два утюга, и с их помощью я опиралась на землю, не травмируя ладони. На четвереньках я могла обогнать практически кого угодно. Впрочем, в нашем цирке мало кто мог передвигаться с обычной человеческой скоростью. Стоп, я забегаю вперёд.

В 1879 году отец начал настаивать на том, чтобы меня сдали в приют. «Она не сможет даже в школу пойти! — кричал он матери. — Она монстр! Ярмарочный ублюдок!» Со временем он ненавидел меня всё пуще и в 1881 году, вскоре после рождения моего брата, всё-таки осуществил своё намерение — избавился от неугодной дочери. Меня отдали в приют Сент-Клер, к монахиням.

Мне было 8 лет, я не умела читать и писать, но отличалась бойким характером и живым умом; знания я впитывала, как губка. Проживи я в приюте чуть дольше, меня бы обучили многому, но всего через четыре месяца я не выдержала и сбежала. Да, представьте себе. Восьмилетняя девочка, способная передвигаться только на четвереньках.

Самое смешное, что я точно знала, куда иду. Через город проезжал передвижной цирк некоего Уильяма Харриса, и я направилась именно туда, благо от приюта было всего два квартала.

При жизни с родителями я никогда не выходила на улицу сама. Мать накрывала мои ноги пледом и вывозила меня в самодельной коляске. Я не могла согнуть ноги, и они торчали вперёд: иногда я задевала прохожих.

Жизнь в приюте была ещё скучнее: я вообще не выходила за его стены. Мне удалось уйти лишь потому, что никто не охранял выход. Могли ли монахини подумать, что кто-либо из их подопечных решится на побег? Большинству бежать было просто некуда.

В те годы в Америке и Европе уже вовсю гремела слава цирка Барнума и Бейли. Каждый дистрофик, человек-волк или лилипут мечтал работать там. Барнум драл со своих работников по три шкуры, но прилично платил и позволял, так сказать, «набрать вес»: после работы у Барнума было проще найти себе место в другом цирке. Конечно, всё это стало мне понятно гораздо позже, но уже в 1881 году я представляла себе, что такое цирк Барнума. Отец не раз грозился матери сдать меня туда.

Цирк Харриса приехал в наш город по железной дороге. Раскрашенный во все цвета радуги старенький паровоз тянул за собой три вагона, похожих на клубничные пирожные. Harris Nickel Plate Shows — эту надпись я прочесть не могла, лишь впоследствии мне удалось узнать название своего нового места работы. Цирк расположился прямо у станции, на пустыре: большой балаган и ряд куполов поменьше.

До вечернего представления оставалось порядка трёх часов. Я подошла (не буду уточнять каждый раз, что передвигалась на четвереньках — читателю нетрудно это запомнить) к территории цирка со стороны парадного входа. Она была обнесена временным деревянным забором, у входа стоял комического вида стражник с бутафорской алебардой. Погода стояла пасмурная, вот-вот обещал пойти дождь, никого из горожан видно не было.

Я подошла к стражнику и поздоровалась с ним. Он посмотрел на меня сверху вниз и сказал: «Привет, девочка».

«Я хочу работать в цирке!» — звонко произнесла я.

 
# Вопрос-Ответ