Эвтаназия

Эвтаназия

Отрывок:

Меня зовут Сережей, мне завтра исполнится четырнадцать. Но вообще-то мне десять. Вернее… как бы это объяснить?.. Мне было десять, когда это произошло. С тех пор я здесь и не хожу в школу. И с ребятами не общаюсь. И со взрослыми. Ни с кем. А потому я остался таким, как был тогда. По уму… нет, правильно сказать — по умственному развитию. Но завтра мне все-таки четырнадцать. Если по календарю, а не по развитию. Вообще-то я за календарем не слежу. Просто слышу, что говорят мама и иногда папа. Ну, и другие… — сиделка Маша (конечно, она — тетя Маша), мой лечащий врач Станислав Сергеевич. Да вроде и все… Ах, да! Еще бывает, когда куча врачей в мою палату заходят. Важные такие — все в белых халатах, в колпаках. У кого блокнот и ручка в руках, у кого-то диктофон. Ну, не все важные, некоторые молодые и смешные, но все в белых халатах и колпаках. Станислав Сергеевич им про меня рассказывает, они слушают внимательно, головами кивают, записывают. Потом вопросы задают, Станислав Сергеевич на них отвечает. Мне сначала интер
есно было, о чем они говорят, а потом надоело — об одном и том же талдычат… Потом все уходят, а Маша остается. И сидит — книжку читает или просто в кресле сидит, ничего не делает. Только иногда голову поднимает, но не на меня смотрит, а на всякие там огоньки и экранчики. У меня в изголовье кровати и по бокам от нее много всяких железных ящиков стоит, с экранами. А за головой еще что-то квакает, попискивает и пшикает так: пшик — пшик-пшик — вроде как насос работает. Я знаю, что это такое — все вместе. Это аппарат жизнеобеспечения.

Станислав Сергеевич в мою палату сейчас заходит редко, что ему тут делать? Я же этот… как там меня? — безнадежный. Он как-то сказал: овощ. Кому — не помню, кажется, папе.

Я не всегда лежу, иногда встаю. Ну, не то чтобы встаю… Как бы это объяснить?.. Я остаюсь лежать, но могу видеть себя. И не только себя. Могу выходить из палаты и гулять по коридорам клиники. И меня никто не видит, а я все вижу. Когда встаю, на себя не смотрю уже. Раньше смотрел, теперь нет. Неприятно. Знаю, что это я, а не узнаю. Глаза закрыты, белый весь какой-то, прям почти голубой, а веки точно голубые. Худющий! Весь в проводах, трубки какие-то — изо рта, из носа торчат. И подстрижен коротко. Я до того, как сюда попал, никогда так коротко не стригся. И мама была не против, что я косматый хожу, ей это даже нравилось. Бывало, ухватит меня за волосы (не больно, ну, может, самую малость), потрясет мою голову и говорит: «Ты мой косматулька!». Потом возьмет массажную щетку и давай меня расчесывать, лохматить. Дорасчесывает до того, что волосы дыбом стоят. И смеется мама, счастливо так. А я на себя в зеркало посмотрю — дикобраз и дикобраз. Вот когда волосы улягутся, электричество из них выйдет, я себе нравлюсь...
нравился. Прическа, как у Стасика Пьехи, говорила мама. Он тогда популярным был. А теперь, интересно, он такой же популярный? И такая же у него прическа, как тогда была?

Теперь… Теперь я на Стасика не похож. Не нравлюсь я себе теперь. Да разве может эта мумия кому-то понравится?.. А ведь маме нравится. Она, когда приходит, все время меня целует и по голове гладит. И по рукам, по лицу. Говорит: «Ты у меня самый красивый, Сереженька». Странно… А может, это только я себя таким вижу, а мама меня видит таким, каким я был четыре года назад?..

Я ничего не чувствую — ни маминых поцелуев, ни ее прикосновений и поглаживаний. Ничего не чувствую. Но я знаю — как это. Я помню.

Губы у мамы мягкие, нежные. Когда целует, я потом долго это место чувствую… чувствовал.

В общем-то, иногда и сейчас мне кажется, что я чувствую мамины поцелуи. Но это не так, просто представляю. Я ведь овощ.

Но вспоминать и представлять могу.

Мама у меня хорошая, добрая. Я люблю ее. Она… родная.

А папа от мамы почему-то ушел. Ушел примерно через два года после того, как я сюда попал, к другой тете ушел жить. И у меня сейчас сестричка есть, но я ее никогда не видел, только слышал, как мама с папой разговаривали, когда случайно пришли в одно время. Они всегда в разное время приходят, но тут, наверное, кто-то из них перепутал, скорей всего папа.

Сначала они молча у моей кровати сидели. Потом папа спросил: «Ну, как ты живешь, Наташа?». Мама пожала плечами и ответила: «Нормально». Потом они опять долго молчали, папа уже уходить собрался, но вдруг мама спросила: «А ты как?». Ну, папа ей и стал рассказывать. Долго, подробно. Мама его не слушала, а я слушал. Тогда я и узнал о сестренке. Ее папа Наташкой назвал. Почему Наташкой? Так же мою маму зовут — Наталья Андреевна. Может, папа свою дочь в честь мамы назвал?.. Мама его не спросила об этом. Мне очень хотелось спросить, но я же не могу.

 
# Вопрос-Ответ