Перед взрывом

Перед взрывом

Отрывок:

Тучи летели на меня быстро, низко и страшно, как в кино. Май — вообще холодный и мокрый месяц в наших местах. Слава Богу, хоть дождя не было, просто тучи. И, как в кино про гражданскую войну полуторавековой давности, по перрону сновали люди со зловещим выражением лиц. Были здесь даже комиссары, правда, смысл этого слова сильно изменился за сто пятьдесят лет. Эвакуация — вот еще одно неприятное слово! Просто ненавижу его!

Подошел дядя Витя с пачкой каких-то бумажек и сказал:

— Вот. Все, все, собирайтесь, лайнер уже подходит.

Выражение лица у него было остервенелым, мама испуганно на него смотрела — все наши компенсации были положены на его банковский счет, и ей было очень страшно, что он возьмет и бросит нас без рубля. К тому же он явно приложился «к бокальчику» в местном ресторане «Лечебный», пока ждал оформления документов — глаза блуждали.

— Мы готовы, — сказала мама.

А я почему-то взорвался — тучи, что ли, подействовали? Я сжал кулаки и сказал дяде Вите, тоже придав лицу злобное выражение:

— Вот только попробуй нас бросить, ты даже не представляешь, что будет!

(Честно говоря, я и сам не очень-то представлял.)

— Уйми своего щенка, — сказал дядя Витя. — И давайте пойдем.
Мама погрозила мне пальцем, нажала кнопку на тележке-носильщике, и мы пошли.

На самом деле я тут же пожалел о своих словах. К дяде Вите я относился очень неоднозначно. Терпеть его не мог, смерти ему желал, но одновременно и уважал, признавал за ним нехотя некоторые достоинства. Я, например, не боялся, что он нас бросит, я даже хотел этого, но знал, что такого в случившейся ситуации он никогда себе не позволит. Признавал за ним ум редкостный, правда, какой-то чересчур ядовитый, любовь к чтению книг, мало кто сейчас этим увлекается, а напрасно. Насчет чувства юмора я не знаю, как к этому относиться, — у дяди Вити было очень своеобразное чувство юмора, и за это я его не любил тоже. Но вот злобность его, нахрапистость, совершенно несъедобный характер, да и то, что он маму под себя подмял, как игрушку какую, — вот за это я его ненавидел. И еще эти волосики рыженькие из носа!

Подъехал лайнер. Это было не то, что я часто видел в компьютере. Лайнер был, что да, то да, голубого цвета, но очень уж грязно-голубого, не мыли его давно. Бустер явно скоростной, мощный, обтекаемых форм, хотя при таком составе они ему были вроде и ни к чему. Вагоны совсем не такие, чтоб на каждого человека по штуке или хотя бы по апартаменту, то, к чему я привык, сидя в своей деревне и поглощая виртуальный мир, будто это такие семечки. Нет, это были устрашающие двухэтажные уродины с отвратительными окошками и единственной дверью. Вагоны общего пользования, слышал о них и никогда о них не мечтал.

Народ стал метаться туда-сюда в поисках своих вагонов, кричали, где-то вдруг стрельба началась, а кого-то прямо перед нами ограбили — дядька с окровавленной мордой сидел на перроне без пальто и тяжело дышал, вытаращив глаза. Наш носильщик останавливался перед каждой преградой и вежливо бибикал, чтоб пропустили. Дядя Витя (наверное, он очень хорошо приложился «к бокальчику») с каждой минутой все синел и синел от злости.

Наконец, нашли свой вагон, встали в очередь, очередь вызывала ужас, но все молчали. А тут дядя Витя заговорил.

— Идиоты выбирают идиотов, себе подстать, — громко начал он своим самым скандальным тоном, — а те начинают выделывать всякие идиотства, но уже не только над идиотами, а и над всеми остальными, кто хоть чего-то стоит, например, такими, как я. А?

Он агрессивно оглянулся, с жадностью ожидая возражений, но все, конечно, молчали. На фоне всеобщих перронных криков. Началось то, что мама почему-то называла кухонными энциклопедиями, ей нравилось слово «энциклопедия». Мы с мамой испуганно переглянулись, раньше дядя Витя позволял себе энциклопедии только на кухне, получилось, что сорвался спьяну наш дядя Витя. Кто-то от греха подальше сразу же ушел из очереди, решил переждать в сторонке, контролер напрягся и стал еще медленней проверять документы на проезд.


— Все молчат! — злобно щерясь, накручивал себя дядя Витя. — Все так и надо! Всем дали по копейке и отправили черт те куда из родных мест, от родных могил, а они стоят и молчат. А почему? Вот вы скажите мне, почему? А?! Так ясно же, у нас же с вами глобальное потепление! Вот, глядите, какой у нас с вами май жаркий вышел, шапку не снимешь! Мы, дескать, чем-то поступиться должны ради этого ихнего глобального потепления, нам мир спасать надо!

Ярым глазом он оглядел мертво молчащую очередь. Мама смотрела умоляюще и качала головой, почти плакала — боже, боже. Подступиться к нему в таком его состоянии было нельзя. А он продолжал:

— А вот нет никакого глобального потепления, я лично его не вижу! Есть глобальное охренение, и его я на собственной шкуре чувствую да-воль-на-та-ки отчетливо. Вы что, не понимаете, что происходит? Они всех эвакуируют, а тундру нашу забросают атомными бомбами, чтоб на шарике наступила маленькая ядерная зима, и тогда, мол, глобальное потепление кончится. Есть оно, это потепление, или нет, им до этого никакого дела, у них свои, па-лли-ти-чские соображения. Они его вместо внешнего врага выставили, чтоб всех идиотов сплотить, на какую-нибудь цель направить… Они…

Тут дядя Витя осекся.

Толстый дядька с окладистой бородой и встревоженными глазами вел к нам двоих — по коричневым кожаным шляпам было видно, что комиссары. Те стремительно к дяде Вите. Грозно так ему:

— Господин, на секундочку отойдемте!

Мама закрыла рот руками, глаза — круги. Дядя Витя тоже перепугался.

— Шт… Шт… А в чем дело?

— Отойдемте на секундочку, поговорить надо.

И повели его под руки за вокзал.

 
# Вопрос-Ответ