«Камень, храни

«Камень, храни

Отрывок:

Пополнение на Рогатый Камень привезли под вечер. Пятнадцать человек неловко выгрузились из кузова «студебеккера» и остались на месте, разминая затёкшие ноги. Каждый так закоченел за время поездки, что двигаться не желал.

Иванов обвёл взглядом барак — длинный таёжный сруб, — крохотную избушку десятника возле него, быстрый ручей, бежавший позади них в сторону ущелья, жухлую траву, пробивавшуюся между камней, сам Рогатый Камень, черневший на фоне багрового заходящего солнца, и почувствовал, как внутри что-то расслабляется. Здесь нет конвоя! Нет конвоя, колючей проволоки, собак. Нет регулярных поверок, нет бесчисленных перекличек, нет выученной наизусть формулы, которую выкрикивали конвоиры: «Шаг влево, шаг вправо — считаю побегом! Шагом — арш!». Она звучала после щелчка винтовочного затвора четыре раза в день: утром — перед тем как идти на работу, днём — когда шли на обед и с обеда, и вечером — при возвращении в барак. Фраза стала обрыдшим аккомпанементом лагерного существования. И вот её нет.

Глубоко вдохнув, Иванов закашлялся. Воздух обжёг носоглотку холодом — короткое лето кончалось.

Вместо конвоя их встречал вольнонаёмный десятник со старенькой берданкой.

— Что стали, как истуканы? — заблестел он очками в стальной оправе. Поглаживая левой рукой аккуратную бородку, оглядел пополнение. И качнул стволом берданки: — В барак.

Войдя, Иванов и ещё двое сразу потянулись к печке, вбирая долгожданное тепло, но десятник прикрикнул:

— Отойдите, пусть все греются, вы не одни тут!

Пришлось, как ни было трудно, отодвинуться от потока горячего воздуха. Низкий потолок позволял вытянуться во весь рост только в проходе. Здесь уже стояли человек тридцать. Приметив нары получше — и невелик выбор, ведь новички вынуждены занимать самые дальние от печки места, но какой-никакой существует, — Иванов забрался наверх. На ужин принесли хлеб и жидкий суп, в котором изредка даже попадались нити тушёнки. Житьё на Рогатом Камне обещалось привольное — бытовать бы здесь как можно дольше…

Наполнив желудки, начали укладываться спать. Иванов залез на нары, сунул ноги в рукава бушлата и, расчёсывая укусы вшей, напряг слух, чтобы разобрать шёпот:

— …атник?

— Ефсеич? Та ничё мужик… — ответил пришепетывающий голос.

— Не злобствует?

— Та не… Но потконяет фсё фремя, — шепелявил старожил. — Фчера фот мне по зупам приклатом… Но я сам, сам финоват. Фсё как нато пыло, это та.

— А шо за хрень была такая?

— Та-а… По нужте отошёл, а ему не сказал.

Засыпая, Иванов подумал, что Евсеич, должно быть, и в самом деле неплохой мужик, раз его здесь так уважают…

Утром не завтракали: оказалось, что питание на Рогатом Камне одноразовое — только ужин. На улицу выходили, зябко поёживаясь от утреннего холода. После переклички десятник показал новичкам инструменталку, и каждый взял себе лопату. Иванов сбил на американской ленд-лизовской лопате-совке короткую ручку с упором, приладил длинный новый черенок, поставил инструмент перед собой, зазначил черенок на уровне подбородка и отрубил по метке. Загладив топором торец, прошёлся по рукояти, стёсывая лишнее, то, что могло помешать при работе — выступы, сучки и заусенцы, готовые стать занозами. Потом обухом разогнул на камне совок лопаты пошире. Всё. Можно начинать работу.

Забой был близко. Напарником Иванову Евсеич поставил молодого татарина с язвой на щеке.

Пальцы обхватили черенок лопаты, ладони заняли привычное положение. Металл заскрежетал о камень. Быстро войдя в чёткий ритм — не суетливый, но и ни в коем случае не медленный, — Иванов согрелся. Визжащая лопата подбирала с земли камни, они, шурша, сползали на замахе и с грохотом падали на дно тачки. Звонкий стук камня о дерево постепенно сменился приглушённым бряканьем камня о камень. Напарник покатил по деревянному трапу наполненную тачку, «машину ОСО — две ручки, одно колесо». Иванов взял кайло, подрубил камень на склоне, и тот с шорохом сполз к ногам.

Скрежет, шорох и стук — эта до боли знакомая мелодия звучала в забое с утра до вечера. Она существовала как будто отдельно от всего остального, она жила сама по себе. Иванову казалось порой, что им необходимо работать только для того, чтобы не смолкала песня колымского забоя. И эта музыка была вечной.

Через пять дней на чёрной машине «ЗИС-110» приехал какой-то важняк в плаще и в блестящих сапогах.

— Это кто? — спросил Иванов, запуская пальцы в спутанную бороду.

— Коломийцев… — Ринат устало потёр язву на щеке. — Не первый раз уже…

— А чего ему тут надо?

— Не знаю, если честно…

Поговорив с Евсеичем, Коломийцев уехал. А во время ужина десятник встал у входа и сообщил, поблёскивая очками в свете керосинки:

— Вот что, ребята… Коломийцев сказал, что вы работаете спустя рукава.

Иванов насторожённо поднял голову, перестав жевать. Предчувствие не обещало ничего хорошего.

— С завтрашнего дня работаем по новой системе. Индивидуальных замеров, как в тридцать восьмом были, устраивать не буду. Но знайте — отлынивать не дам. Каждому буду начислять проценты. Тот, у кого меньше ста, хлеба назавтра не получит. Смотрите сами.

Барак потрясённо молчал. Хлеб — самая питательная часть лагерного рациона, на приварок надеяться не стоило.

— А теперь добрая весть, — улыбнулся Евсеич, и при взгляде на эту гаденькую улыбочку Иванов почувствовал, как вдоль позвонков скользнула холодная струйка. Он стиснул зубы.

— Тот, кто поработает лучше всех, — сказал Евсеич, — может рассчитывать на премию.

 
# Вопрос-Ответ