Самое счастливое время

Самое счастливое время

Отрывок:

Дорога была пуста. Впрочем, она и днём была пуста, только проезжал изредка деревенский транспорт — велосипед, телега, запряженная понурой лошадью, трактор, мотоцикл с коляской. «Уазик» съехал в сторону, довёз нас до места и остановился. Шеф хотел помочь нам дотащить вещи, но мы его убедили, что справимся.
— Не скучайте, — сказал он и уехал.
Во время обеденного перерыва какие-то вандалы здорово порезвились на нашем раскопе: посбивали колышки, засыпали кое-какие участки, нарушили положение полувыкопанного скелета, разбросали окурки. Вроде мелочь, но неприятно. Два-три человека должны были остаться на раскопе на ночь. Мы с Макаром вызвались добровольцами, а Рому взяли для массовости, но он не слишком возражал.
Мы подождали, пока скроется машина, и остались только с нашими вещами: палатка, спальники, мешок с заранее нарубленными дровами, рюкзак со съестным, гитара — куда Макар без неё? Торопиться было некуда, но мы всё равно решили затащить все вещи за один раз. Наверху мы оборудовали себе место, разбили палатку, но костёр пока не разводили. Макар затренькал на гитаре что-то блюзоподобное. Рома спрятался в капюшон. На нём были штормовка, ветровка, джинсы и резиновые сапоги. Как и на мне. Стандартная экспедиционная одежда. Только Макар выделялся внешним видом: кожанка, пятнистые штаны и высокие ботинки армейского образца. Штаны были предметом его особой гордости, он говорил, что такие же носят натовские солдаты. Проверить его слова было невозможно. Макар был в своём репертуаре:

Идут на Север, срока огромные.
Кого ни спросишь — у всех указ.
Взгляни, взгляни в глаза мои суровые.
Взгляни, быть может…

— Где ты этого нахватался, а? — спросил я. — У тебя ведь папа — учитель математики.
— Нахватался! — передразнил Макар. — Это практически классика. Ты бы знал, как мой папа-учитель поёт эти песни. Концертный зал имени Чайковского отдыхает.
Он ещё побренчал, потом улёгся на спальник и вперился в небо. Рома достал из куртки маленький, но пухлый блокнот, из которого выпадали страницы, и стал туда что-то записывать в неверном свете сумерек. Дневник — хорошее дело, я всё время ленился его вести, потом жалел. Отчасти для того, чтобы его не стеснять, отчасти, чтоб размять ноги, я принялся бродить по бровкам.
Желтели раскопанные квадраты, ещё дальше высились отвалы. Одному здесь было бы тоскливо, подумал я. Но вид открывался очень живописный, подобный которому трудно было отыскать в окрестностях. Я размышлял о том, что если бы был художником, то обязательно нарисовал бы этот пейзаж, использовав только различные оттенки зелёного и — для неба — голубой. Но художником я был никаким, в отличие от шефа. Возникало ощущение, что стоишь на вершине мира, что отсюда можно увидеть все ближайшие городки, но отсюда не было видно и деревни Красногорки, её приземистые избушки стояли по ту сторону дороги. В деревне мы покупали молоко, которое я остерегался пить, а Макар хлебал прямо из трёхлитровой банки.
Зато курганы были видны невооружённым глазом, вон, дальше — ещё один возвышается над полем ржи. Шеф воспользовался народными легендами, будто в них хоронили непременно царей, и назвал эту территорию, богатую памятниками, поэтическим именем — Долина царских курганов. Он говорил, что не стоит раскапывать все курганы, потому что они украшают ландшафт этой плоской, как доска, равнины; а при раскопках курган, конечно, приходится срывать до основания.
Пёс появился неожиданно: он вился вокруг, игрался, склонял голову. Обычной беспородной породы, чёрный с рыжими подпалинами, одно ухо висит, зато профиль аристократический — с острой мордой. Рома брезгливо покосился на пса и запихал блокнот обратно. Макар, казалось, вовсю дрых, но когда я присел на спальник, он зашевелился.
— Это что за дикий зверь? — спросил он.
— Вроде домашний, — сказал я, скармливая псу кусок хлеба под неодобрительными взглядами Ромы.
— Запомните, Роман, и передайте потомкам: наш Костя любит детей и собак, — ухмыльнулся Макар. — Блин, сигаретку бы!
Он бросал курить и для начала решил вытерпеть всё лето в лесу без сигарет. Пока что чистый воздух был успешной заменой никотину. Он снова взял гитару и тихо запел:

В суету городов и в потоки машин
Возвращаемся мы — просто некуда деться!

— Слушай, я хотел спросить… — неуверенно обратился ко мне Рома.
— Ну?
— Если, конечно, не секрет. — Он показал на мои пальцы: — Это у тебя откуда?
— Ну ты даёшь! — воскликнул Макар. — Целый год на истфаке проучился, а ничего-то про Константина Николаевича не знаешь. Это случилось ещё, когда мы с ним проходили практику и были такие же сопляки и маменькины сыночки, как ты сейчас, даже хуже.
Макар прибеднялся. Он тогда уже не был маменькиным сыночком, потому что в археологических экспедициях бывал с восьмого класса ежегодно. Он умел ставить палатки, вырезать удочки, разжигать костёр с одной спички, разводить пилу, ориентироваться по солнцу, различать все созвездия, обращаться с теодолитом, играть на гитаре и прочее, и прочее, а я тогда ничего толком не умел, поэтому брал усердным копанием. Многое я наверстал за эти годы, а вот гитариста из меня так и не получилось.
— Тогда тоже копали курган, — сказал Макар, — тут недалеко, пара километров. Обнаружили целый скелет, в полном анатомическом порядке. Константин Николаевич окапывает его…
— Добрался до челюстей, — продолжил я, гладя пса по ушам, — и сдуру запихал руку промеж зубов, а они бац — и закрылись. Как капкан. Два топора сломали, пока открывали. Да, такие зубы нынче не делают, древние стоматологические технологии.
— Остряки, — сказал Рома, глядя, как мы хохочем.

 
# Вопрос-Ответ