Без надежды

Без надежды

Отрывок:


…Карты у нас не было. Откуда? Шли, как водится, по пачке «Беломора». Да и «Беломор» тот видели только мельком, на столах у начальства. Потому направление держали примерное — на солнце. А что там, впереди, Нарьян-Мар или Воркута, — так далеко и не загадывали. Самое верное — ничего там нет, и приют наш крайний — полынья или волчья утроба…

— Чего ж вы рванули без надежды?

— Как без надежды? Надежда всегда есть. Терпения не хватает. Летом слух пошел, амнистия будет. За победу над Германией. Дескать, фронтовикам дела пересмотрят, и кто безвинно сел, всем — гуляй. Крепко на эту амнистию надеялись. Вот-вот, думали. Не сегодня-завтра на волю. Тут на собственной заднице-то не усидишь, не то что на зоне. Даже выработка упала, сколь начальство ни лютовало. Только мастер отвернется, зэки сейчас работу бросают, в кружок соберутся и бу-бу-бу… Говорят, в Усинск комиссия приехала и сразу все дела затребовала по орденоносцам. Их в первую очередь оформлять будут. Может, даже ордена вернут… Кто говорит? Откуда узнал? Не важно. Придурки из столярного в Рудоуправлении мебель разгружали. А там, в парткоме, — радио. Будто бы сам Сталин про фронтовиков сказал — отпустить. Они, говорит, за меня кровь проливали… Как же так? По радио — про зэков? Сомнительно. Однако все может быть. Время шальное, победное. Веет вольным духом в республике Коми, будто солнышком ее, студеную, вдруг припекло.

Но прошел август, сентябрь, по речкам ледок захрустел, кое-где и встал крепко, а начальство про амнистию ни гу-гу. С них станется, что и притаили от Сталина списки. Больно уж много народу отпускать придется, как бы не вышло нагоняя за такие посадки в военное время. Закряхтели зэки, заволновались — ох, обнесут, забудут, затусуют дела по ящикам! Сгноят живьем в тундре, и концы в воду!

Больше всех Гошка Сухотин, автомеханик, переживал. До посадки было у него две медали — «За отвагу» и за оборону Советского Заполярья. Со всех сторон был Гошка герой, хоть и хлюпик — соплей перешибешь. Да попал раз под горячую руку в морозную пору. Четыре дня дивизия на марше снег месила, а на пятый — приказ: разворачиваться в оборонительную. Чистое поле кругом — ни теплячка под картером развести, ни керосину для лампы достать. Комдив ярится, кулаками машет — дай да подай ему электричество в штабную палатку, а ни одна станция не дышит — дизеля на морозе не заводятся. Ну и загремел Гошка в трибунал, из всех механиков — один. Нашли крайнего, кого не жалко. Да еще как хитро перекосило судейскую канцелярию — в штрафбат не послали, а выписали десятку по пятьдесят восьмой, как вредителю…

Когда замаячила весть об амнистии, Сухотин чуть не в пляс пустился — уверен был, что его, хоть не с орденоносцами, но вторым эшелоном обязательно выпустят, ведь не виновен он ни на полпальца — дураку понятно! Тем более Сталину...

Однако вот подзамялось дело. Гошка сам не свой ходил, пятый угол искал, почернел, доходить совсем с горя начал и однажды даже надзирателю в сердцах крикнул, мол, боитесь вы, кабы в Кремле про ваши дела не узнали! Еле отлежался потом… А тут и зима пришла, октябрь. Бураны зарядили.

И вот как-то метельным таким утром довелось нам троим — мне, Гошке и Саньку Вакуленко, тоже из нашей бригады, слегка у повара подшестерить — тащить из зоны в зэковскую кухню на руднике всю сменную пайку — четырнадцать буханок, да крупу, да соль, да гидрожира полкило в котелке. Нелегка поклажа, однако за право нести мешок и драки бывают. А как же! Человек при кухне — это кум королю и сват министру. Совсем дураком надо быть, чтоб в такой счастливый день голодным спать лечь.

Понятно, поставили нас в переднюю шеренгу, чтобы конвою виднее, да и свои сзади приглядят, не дадут погужеваться в дороге. Каждому ведь хочется пятерню в мешок запустить и горстями крупу в рот сыпать, потому и следят друг за другом надежнее вертухая. А буран завывает!

— Шире шаг! — начальник командует. — Не растягиваться!

Сам бы попробовал — с мешком на плечах да без дороги. Сугробов намело так, что не поймешь, где шоссейка, а где целина. Спины передних конвойных поначалу еще маячили, а как вышли в чистое поле — все, марево непроглядное.

— Не отставать, мать вашу! — орет начальник, волнуется.

Зря только глотку надсаживает. Вряд ли кто его слышит дальше нашей шеренги. У бурана-то глотка позычней будет.

— Да вы что, сучье племя?! Прятаться?! — голос, вроде, близко, а человека не видать. — Передняя шеренга! Бегом! Пристрелю!

Припустили бегом. Черт его, шального, знает. И правда еще пальнет с перепугу. Бежим, бежим, боками друг о друга тремся, чтоб не потеряться, мешки на спинах прыгают, котелок звенит, хлебушек, только из хлебопечки, так щекотно через дерюжку попахивает — аж брюхо сводит! Но что за напасть — не можем нагнать конвой!

— Стой, мужики! — ору. — Куда-то нас не туда понесло!

Но Гошка машет уверенно, за мной, мол, не боись. Пробежали еще шагов пятьдесят. Нет, явно дело нечисто. Остановились, оглянулись — и задних не видно. Ждали, ждали — не нагоняют!

— Эй, — зову, — гражданин начальник! Мы заблудились!

Вдруг Гошка меня в бок как пихнет!

— Молчи!

Мы с Саньком на него уставились.

— Почему?

— Вы что, не понимаете? — мешком тряхнул. — У нас жратвы на месяц! Ходу даем! Воля сама под ноги ложится!
 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи