Вода и вино

Вода и вино

Отрывок:

Ветерок трепал уголки километровки, прижатой к ещё тёплому капоту «нивы» бутылкой кваса. Шелестели кроны сосен, стрекотали кузнечики, да где-то неподалёку бормотало радио. «Ни черта не понять, — подумал Андрей. — По карте из этой деревни только одна дорога, а тут аж три. Разве что камня с надписью не хватает».
— Это было как молния, — доверительно прозвучало за спиной.
Андрей, вздрогнув от неожиданности, повернулся. У забора стоял какой-то дачник в старой клетчатой рубашке (в городе такую уже не наденешь) и тёртых джинсах. Андрей улыбнулся:
— Какая ещё молния, ни облачка на небе, — и вернулся к карте.
— Как молния, — терпеливо повторил нежданный собеседник. — Молния, понимаете?
Казалось, что он обращается к ребёнку. Или к слабоумному.
Андрей снова взглянул на него. Тот рассеянно смотрел в какую-то точку над верхушками деревьев, будто вспомнил что-то. «Ну конечно, в каждой деревне должен быть свой дурачок». Вот только на дурачка человек походил меньше всего. На лице ни признаков многолетнего вырождения, ни следов пьянства, обычных у деревенских жителей. С виду лет тридцать. Да и вообще, выглядел он именно как горожанин, какой-нибудь учитель, инженер или менеджер, выехавший в деревню на выходные или на время отпуска. «И сошедший здесь с ума», — вдруг подумал Андрей. Ему стало не по себе.
— Ну да, ну да, — кивнул он. — А не подскажешь, как отсюда на Вязовец выехать?
Тут же он пожалел о том, что ввязался в диалог. Взгляд дурачка переместился на него, стал осмысленным. Дурачок рывком преодолел разделявшие их метры и оказался лицом к лицу с Андреем, глядя прямо ему в глаза.
— Как молния, — почти прошептал он. — Иногда кажется, что это она и была. А может, и правда? Как думаете?
— Парень, держи-ка дистанцию, — предупредил Андрей, готовясь в случае чего двинуть парня в ухо и на том закончить беседу.
Но дурачок уже потерял к нему интерес, отступил назад и снова прислонился к забору, глядя в небо над соснами и едва заметно шевеля губами. Андрей разжал кулаки. А с другого конца улицы в сторону «нивы» уже спешил неопределённого возраста абориген в чёрном «адидасе» и белой кепке.
— Здорово, — обратился он к Андрею, переводя дух после тридцатиметровой пробежки. —  Ты не обижайся, он псих немного.
— Да я уже заметил, чтоб ему, — огрызнулся Андрей. — На привязи своих психов держать надо. Ещё б минута — лежал бы твой псих на травке, сопли пускал.
Абориген покивал, извлёк из недр «адидаса» пачку сверхлёгкого «винстона», оторвал фильтр и закурил.
— Да не бойся, он безобидный. Молнией ударенный просто. Иногда по месяцу как нормальный ходит. Щас, вишь, опять накрыло.
— Где его так?
— Говорит, вроде в Москве. Ну, мы не очень-то верим: где мы, а где Москва. Сентябрём позатого года к нам прибрёл, без документов, без денег. Только имя помнит — Илья. Участковый приехал, сказал, в розыске не состоит. И уехал. А нам что, не в приёмник же его отдавать к бомжам. Поселили вон в дом брошенный, крышу он сам сразу залатал, остальное понемногу тоже поправил.
— Ясно…
— Телевизор мне починил, — абориген понизил голос. — Ну мне что, работает — и слава богу. Так жена прибиралась как-то, тумбочку с телевизором подвинуть попросила. Смотрю, предохранителя сзади и нет. А всё равно работает. Спрашиваю его, как же это так. Отвечает, мол, предохранители — вчерашний день, сейчас и так можно. Только что-то не верю я. Это его молнией так, наверное…
Андрей понял, что абориген готов сочинять небылицы хоть до вечера, и жестом прервал его.
— Ладно, дядь, за рассказ спасибо, конечно, а я уже и так опаздываю. Не скажешь, как от вас на Вязовец проехать?
— На Вязовец-то?..
— Отсюда налево, дальше через лес до первого поворота. Оттуда ещё минут сорок по просеке, — неожиданно подал голос псих Илья.
Андрей вопросительно вскинул бровь.
— А и точно, — абориген закивал. — Правильно говорит.
— Спасибо, — сказал Андрей сумасшедшему, забирая с капота карту и бутылку.
— Не за что, — ответил тот.

1

Сентябрьское солнце поднималось из-за крыши вокзала, освещая запущенный сквер с ржавым монументом советских времён и вокзальную площадь. Жизнь на площади уже кипела: группками и поодиночке перемещались нагруженные сумками пассажиры, сновали такси и маршрутки. Невообразимо медленно площадь пересекали два милиционера. «Наверняка при отборе на работу сдавали экзамен на медленный шаг, — подумал Илья. — Я бы так не смог».
В динамиках два женских голоса, насморочный альт и металлическое сопрано, наперебой объявляли прибытие и отправление соответственно поездов и автобусов. Наконец в их перебранке Илья уловил нужное сообщение:
— …Автобус на Москву отправится в семь часов пятнадцать минут от платформы номер девять. Номер автобуса триста тридцать три. Повторяю…
«И на кой так рано приехал, ещё полчаса торчать, — подумал он, закуривая. — Ну да ладно, зато через полчаса — к чёрту из этого города».

В родном городе Илью больше ничего не держало. Отца он первый и последний раз видел в четыре года и не помнил о нём ничего, кроме резкого табачно-одеколонного запаха. Мать умерла, когда Илье было двадцать три, не выдержав операции на запущенном аппендиците. Из родни оставалась одна тётка-учительница, старшая сестра матери. С ней Илья виделся не часто, но отношения поддерживал хорошие. Месяц назад ему, как единственному родственнику, позвонили из милиции и сообщили о её смерти.
Пять лет тому именно тётка занималась похоронами сестры и оставила Илье подробную инструкцию в школьной тетради, за что он был ей искренне благодарен. Следуя её прозорливым указаниям (в какую контору обратиться, сколько и кому заплатить, кого из сослуживцев и знакомых позвать, что ставить на стол), он организовал процесс почти идеально.
Скромные тёткины сбережения почти полностью ушли на похороны и поминки. Впрочем, Илья и не помышлял о богатом наследстве. Он вообще спокойно относился к материальной стороне жизни, зачастую доверяясь утверждению «Будет день — будет пища». Отчасти поэтому женщины рядом с ним не задерживались надолго. Вот и последняя, бывшая однокурсница по журфаку, до упора надеялась, что Илья сообразит приватизировать тёткину квартирку и побеседовать со старушкой насчёт завещания. Поняв же, что в наследство им достались только полторы тысячи евро да старые фотоальбомы, она сразу после поминок доходчиво объяснила Илье, на что он годен. Выходило, ни на что. Закончив речь, она аккуратно затворила за собой дверь и исчезла навсегда. Горевал Илья не сильно.
Прикинув на глазок все «за» и «против», он уволился из скучной местной газеты, в которой трудился шесть не менее скучных лет, и собрался в Москву. Там его, правда, тоже никто не ждал. Но его это не смущало.

 
# Вопрос-Ответ