Однажды в Питере

Однажды в Питере

Отрывок:

Ему приснилось, будто пришел отчим. Зашел и, ни слова не говоря, сел за стол, глядя перед собой... Старик проснулся в холодном поту и, словно неприкаянный, до утра бродил по квартире. Это была беда. Сон оставил после себя ощущение приближающегося события, неприятного и опасного. Его пугающее присутствие не давало покоя, словно звучит, звучит и никак не разрешится септаккорд...

Уже в десять утра, вдоволь набродившись, старик присел на диван, пытаясь сосредоточиться и решить, что же может произойти и откуда ждать неприятностей? Под потолком висела, понурясь зеленым абажуром, реликтовая люстра, оставшаяся еще с пятидесятых годов. Слева от окна находились напольные часы — темное от времени дерево, штучная  работа. По сторонам дверцы, закрывающей циферблат и безжизненный маятник, вырезаны стволы экзотических деревьев, обвитые гигантскими змеями.

На стенах — старые фотографии. Семья из трех человек — красавец мужчина на стуле, в морской форме, при кортике, рядом женщина в пышном платье, а между ними мальчик в матроске. В руке мальчика игрушка, но теперь не угадать, какая именно, — в момент съемки она нетерпеливо вертелась и получилась размытой. На следующем портрете молодой человек с той же женщиной. Мужчины в форме с ними нет, и уже не будет никогда...

Вот молодой человек повзрослел, и в нем начинают угадываться черты старика. Он, в окружении сотрудников, склонился над чертежами. Стекло, закрывающее фото, треснуто с угла. На стене еще несколько светлых прямоугольных пятен, оставшихся, конечно же, от портретов.

Старик встряхнулся от мыслей и подошел к телефону, стоящему на покрытом линялой скатеркой столике. Он поднял трубку и вслушался — гудок исправно тянул песню из одной ноты. Странная история с этим телефоном, старик никому не разрешал притрагиваться к аппарату, и не было замечено, чтобы сам он куда-либо звонил, хотя с пенсии аккуратно оплачивал услуги связи. Соседи, покручивая пальцем у виска, шептались: «Помешался Петрович, куда деваться — возраст...»

Осторожно, словно боясь кого-то вспугнуть, старик положил трубку на рычаг и яростно потер седые виски. Раздраженность не проходила, да и куда ей деться, если тревога не покидает ни на минуту? Стоп! А почему именно плохое должно произойти?! Ведь не могут постоянно происходить неудачи и нелепости? Вдруг супруга вернется?! Нет, не вернется эта упрямая, несговорчивая немка! И хватит об этом, мало ли хорошего на свете, кроме женщин?! Свежая почта, например. Кстати, уже должна прийти почта! Старик засуетился, нацепил стоптанные тапки, положил в карман ключи и вышел из квартиры.

Шестой этаж старого когда-то номенклатурного дома, широкие, светлые лестницы с резными чугунными завитушками и отполированные руками нескольких поколений перила. Из лифта выскочила соседская девочка, пискнула: «здрасьте...» и поспешно застучала каблучками. Старик посмотрел вслед, она напоминала ему... Между прочим, дети его избегали, ну как же, «шизофреник»! Вот оттяпать бы языки этим болтливым бабкам! Он спустился в грохочущем лифте на первый этаж и, шаркая по бело-красному мрамору, поплелся к почтовым ящикам. Из некоторых уже торчали белые хвосты газет — значит, пришел не зря.

— Здравствуй, Петрович! Как здоровье?

Перед ним остановилась соседка Елена, нагруженная пакетами с продовольствием.

— Тебе зачем? — пробурчал он, шаря в карманах.

— Значит, хорошо, — догадалась она, — когда твоя-то приедет?

Старик не ответил, только злобно стрельнул глазами. Соседка, понаблюдав с минуту, как он открывает заедающий замок почтового ящика, с улыбкой покачала головой и пошла. Старик про себя называл ее «немецкой шпионкой», поскольку давно раскусил злой замысел. Эта глупая кряква Елена частенько заскакивала к нему под разными предлогами, а затем предательски информировала супругу о положении дел. Ну-ну, балуйтесь, штирлицы!

Старик сунул газеты подмышку, проворчал: «когда, приедет — когда приедет...» и по привычке провел пальцами по пыльной нише ящика. Пальцы на что-то наткнулись, и он брезгливо извлек окурок, конечно же, брошенный бездельниками, просиживающими в парадной до трех ночи. Вот тебе и письмецо! Черт его знает... А может, Бог руками молодого оболтуса пытался что-то сказать? Вдруг это закодированное сообщение? Может быть, даже предупреждение или предзнаменование? Например, Всевышний хотел дать знак, что теперь, начиная с этого момента, все будет хорошо? Или наоборот — еще хуже... Подумав с минуту и окончательно запутавшись, он повертел головой, не зная, куда определить эту мерзость. Бросить на пол? Но здесь убирают. В доме не было мусоропровода, а выйти на улицу в тапочках — извините. В итоге, не найдя другого выхода, он зашвырнул окурок обратно в ящик, с яростью подумав, что отныне, забирая почту, будет разбираться в тайне его появления. Такая уж дурная голова...

В ожидании лифта, в котором поднялась Елена, он на всякий случай переворошил страницы газет — письма не было. А угроза, зависшая в воздухе, никуда не делась и ревниво сопровождала каждый его шаг. Наверху стукнула решетка — лифт достиг шестого этажа.

— К чему окурок, черт возьми? — рявкнул старик и нажал кнопку вызова.

 
# Вопрос-Ответ