Вирус Пельдмана

Вирус Пельдмана

Отрывок:

Мои щеки надулись, глаза полезли из орбит, однако Пельдман даже не сделал попытки отстраниться — то ли из вежливости, то ли из еврейского фатализма. Правда, он не самый рядовой еврей, но все же его костюм мог непоправимо пострадать.
К счастью, в последний момент мне удалось сдержаться и в несколько глотков проглотить чудовищную порцию «Бури в пустыне», которую я так необдуманно отхлебнул. Пальмы, оазисы и миражи, чуть не вырвавшиеся на костюм Пельдмана тугой струей, забулькали вниз по пищеводу.
Наконец я снова набрал воздух и cмог рассмеяться, повторяя:
— Серьезно? Нет, честно?! Все-все книги?
Для осознания комичности ситуации необходимо знать: место действия — мой дом (моя крепость). План дислокации — я и Моше Пельдман тет-а-тет, в новеньких (только недавно смог купить) массажных креслах. Я — все еще молодой писатель, месяц назад отхвативший самую большую (единственную) Литературную Премию Конгресса. Моше Пельдман (Мясник Пельдман) — мой враг, двадцать лет бывший страшилищем молодых писателей в Высшем Комитете Критики.
Все эти факты необходимо порубить в мелкую ханку, добавить предложение, с которым он явился, и вот — причина эйфории.
Пельдман, опустив глаза, ожидал окончания смехоприступа. На удивление смиренно и терпеливо. Поэтому мне стало стыдно.
— Простите, но это… это самое нелепое предложение, которое я слышал в жизни, — сказал я, откашлявшись. — Да и мне ли вам объяснять, что это уже было… «Четыреста шестьдесят по Фаренгейту», где жгли книги. «Кысь», где их прятали. «Электрошок», где уничтожали электронные тексты. Ну и так далее… Тем более, услышать от вас — от Моше Пельдмана! —у н и ч т о ж и т ь книги! Понимаете?
Пельдман недовольно подрагивал ногой, чуть повернувшись ко мне волосатым ухом.
— Все? Ну, во-первых, «Четыреста пятьдесят один по Фаренгейту», дорогой мой — будем все-таки придерживаться… Во-вторых, в истории семнадцать таких произведений, это если брать только значительные. Могу перечислить, дабы вы удостоверились в моей вменяемости… разумности.
— Да нет, зачем же. Вот уж не сомневаюсь, — соврал я. — Столько лет бессменно возглавлять Высший Комитет Критики. В этом году, кажется, было бы двадцать пять… Или шесть? В общем, не стоит.
Судя по блеснувшим глазкам Пельдмана, он распробовал цикуту. Интересно, каково это — всю жизнь быть Председателем Верховной Комиссии по Утверждению и Литовке… Проще говоря, самым главным, влиятельным и ненавидимым критиканом — и под конец с треском, со скандалом покинуть насиженное место?
Пельдман смигнул и продолжил:
— …Семнадцать романов тире повестей, объединенных темой уничтожения книг. Все здесь! — он указал артритным пальцем на голову, напоминающую гигантский пушистый одуванчик. — Это что касается беллетристики. Далее. Реальное уничтожение книг. За последние тридцать лет предпринималось три раза. Безуспешно. Потом сделали проще — все бумажные носители просто выкупили. Остались только электронные тексты в макросети, что и требовалось...
Колючие глазки Пельдмана значительно посмотрели на меня. Он взял бокал «Бури» морщинистой птеродактильской лапой и отпил несколько глотков, продолжая сверлить меня своими буравчиками.
— Ну и? Это все, конечно, интересно, но… Я-то какое отношение к этому имею?
Я никак не мог понять, какого лешего он пришел ко мне читать лекции и раскрывать правительственные секреты. И именно сейчас — когда я отхватил самую большую премию и желаю оптом спускать всех критиков с лестницы.
— Какое? У вас, Леонид, есть шанс внести неоценимый вклад в сферу, к которой мы оба имеем… имели… в общем, в литературу. Вы можете, если угодно, изменить историю.
— Не угодно. Каким образом? Уничтожить книги?! Простите, у меня мало времени. Скоро вернется жена с детьми… да и ремонт — ну, сами понимаете…
— Рад за вас, но все-таки не спешите. Я прошу только час. У вас ведь есть час? Больше я не задержу.

 
# Вопрос-Ответ