Рейс в прошлое

Рейс в прошлое

Фото: VILAINECREVETTE/SHUTTERSTOCK
Возвращаясь из командировки, ученый привозит с собой прежде всего новые знания и материалы для будущих исследований. Но вместе с ними он накапливает впечатления, которыми не прочь поделиться. Биолог Андрей Островский рассказывает о своей последней работе в Карибском море.  

Я третий раз в Панаме. Меня настойчиво зовут туда работать, но уехать на несколько лет сложно. Поэтому ограничиваюсь месячными поездками. Я — морской биолог и палеонтолог. Изучаю размножение и жизненные циклы колониальных организмов Bryozoa, живущих или живших на морском дне. Задачей последней поездки было собрать нужный для исследований материал в нескольких точках вдоль карибского побережья Панамы, в частности у архипелага Бокасдель-Торо, что в заливе Москитов. Четыре года назад мы с панамскими коллегами выполняли такую же работу в Тихом океане, у островов Лас-Перлас. Результаты оказались очень интересными, поэтому естественным было наше желание проверить, что происходит с исследуемой нами группой организмов по другую сторону Панамского перешейка.

Возникновение этого перешейка около четырех миллионов лет назад отделило Атлантику от Пацифики, и популяции обитавших здесь живых организмов оказались изолированными друг от друга. Гидрологические, гидрохимические, температурные, приливные и прочие характеристики акваторий, разделенных всего сотней километров суши, очень сильно различаются. В результате можно наблюдать, как в течение относительно короткого по геологическим меркам периода времени изменялись одни и те же виды, помещенные в совершенно разные условия. Другими словами, можно изучать эволюцию. Для работы в Карибском море мы использовали большой моторный катер «Анибал». Мы выехали на маленькую биостанцию Смитсоновского института, расположенную на мысе Галета у города Колон, второго по величине города Панамы. Население Колона — почти на 100 % потомки чернокожих рабов. Здесь царят бедность и почти поголовная безработица. Центр города — нищий и разваливающийся. Нас было четверо, и нам всего-то надо было выйти из автобуса и поймать такси до Галеты, однако все время приходилось крутить головами. Никому не хотелось расстаться с сумкой.

Мы — это я, панамский палеонтолог Феликс Родригес, американский палеоантрополог Эндрю Уган и индийский молекулярный биолог Сантош Ягадишан. В Галете к нам присоединился наш капитан китайско-колумбийского происхождения Алексис Ли. Искатель приключений, охотник, ныряльщик, чемпион Панамы по стендовой стрельбе, он подрабатывает тем, что возит туристов в сельву и на острова. Эндрю и Сантоша мы взяли в качестве рабочей силы, так как у них выпало несколько свободных дней. Оба сказали, что в море они бывали, ну а научить их работать на палубе было нетрудно.

Школьный «автобус» на улице-реке в деревне Васаро.

Машина времени

Под звон пары 150-сильных «Ямах» рано утром вышли в море. Под серым небом, мимо мрачных портовых построек Колона, мимо стоящих на рейде Панамского канала в ожидании своей очереди десятков ржавых судов «Анибал» потащил нас в залив Москитов.

Несмотря на «тихий» сезон (август — сентябрь), к полудню, когда нам нужно было брать первые пробы, ветер разогнал облака и раскачал море. Как бы ни были вы устойчивы к морской болезни, маленькие суда в качку — вещь непредсказуемая. Лучше не рисковать и наглотаться таблеток. До берега около мили, и населенных пунктов на нем почти нет. Один тропический лес. Так что надеяться можно только на себя.

Наверное, именно поэтому Эндрю тут же укачался и обреченно повис на борту. Сантош глубоко дышал и смотрел вдаль. Алексис и Феликс — народ проверенный, но и по ним иногда было видно, что они боролись с собой. Разрезая изумрудную воду белым носом «Анибала», двигаемся от точки к точке. Береговую линию хорошо видно по шевелящейся на ветру бахроме кокосовых пальм, что окаймляют плотную стену леса. Взяв координаты по GPS, глушим мотор, за борт идет драга или дночерпатель, трос чертит воду, нещадно палит карибское солнце, визжит лебедка, по ее стреле стекает соленая вода. Очередная порция донного ила промывается через сита, остатки — обломки мертвых раковин, небольшие рачки, многощетинковые черви и, главное, необходимые нам колонии, по-латыни именуемые Cupuladriidae, — сортируются и в пластиковых контейнерах с продырявленными стенками помещаются в наполненный водой бокс. 

После десятка сделанных станций (точек сбора проб), приближаемся к берегу для первой заправки. Алексис направляет нашу лодку в устье небольшой речки. Деревни стоят только по берегам рек единственным здешним дорогам. На маленьком грязном причале сонные индейцы, сонные собаки и сонные курицы сидят под навесом, шакалят у воды, закапываются в пыль. А куда спешить в такую жару, собственно? Бананы растут сами по себе — сиди и жди урожая. Сохло застиранное белье на веревках, из дверных проемов блестели любопытствующие глазенки смуглых малышей, ползали по ногам и кусались муравьи.

Пока старик, заведовавший местными запасами горючего, переливал бензин в наши канистры, нас накормили мясным супом и дали пепси-колы. Годится, поехали дальше. Выгребли против прибоя и потряслись по волнам к очередной точке.

К вечеру подошли к деревушке Васаро. Раньше здесь ночевали наркокурьеры. Теперь стоит полицейский пост из 20 человек. Вода у берега мутная, и Алексису пришлось понервничать, буквально наощупь проводя «Анибал» через мощный накат к устью реки.

Тропический лес сомкнулся над нами, и я понял, что такого момента я ждал всю свою жизнь. Пусть он был коротким, каких-то пять минут, но ради него стоило лететь через океан, часами скакать по «деревянным» волнам, откачивать бедолагу Эндрю и каждый час натирать кремом сгоревшую спину и уши.

Шум прибоя как-то сразу исчез, вместо слепящего глазá океана мягкий сумрак полога из лиан, лишайников и листьев, спускающихся к самой воде. Делая небольшой изгиб в многоэтажных зарослях сельвы, река цвета кофе с молоком уходила в чащу. От основного русла в разные стороны расходились узкие притоки. По берегам, среди деревьев лежали выдолбленные из цельных стволов индейские лодки. В таких же лодках, удивленно и вполне дружелюбно глядя на нас, гребли по своим делам местные жители. Лодки чертили реку во всех направлениях, создавалось впечатление, что это оживленная городская улица. В этом смысле ничего не изменилось с тех пор, как первые шлюпки конкистадора Бальбоа входили в реки неизвестной им страны. Ну разве что теперь здешние индейцы христиане и поэтому ходят одетыми.

Cupuladriidae — семейство в составе типа Bryozoa. Фото: SHUTTERSTOCK
Объект научной охоты
Небольшие пластинки колоний Cupuladriidae — коричневые, соломенно-желтые, розовые или пурпурные, напоминающие конические китайские шапочки, живут на глубинах между 20 и 50 м. В отличие от подавляющего большинства других донных колониальных организмов, купулядрииды ни к чему не прикрепляются, а свободно лежат на поверхности грунта. Подводные потоки заносят их песком и илом, ломают и переворачивают. Но они не сдаются. Их подвижные щетинки-вибракулярии неутомимо чистят поверхность колоний, помогают колонии возвращаться в исходное положение и даже выкапываться из грунта. А кроме того, многие купулядрииды активно регенерируют после повреждений, и даже из небольшого обломка может вырасти нормальная колония. В размножении некоторых видов регенерация занимает настолько важную роль, что личинок они почти не образуют, и популяция постоянно пополняется за счет восстанавливающихся «обломков». Напротив, некоторые виды размножаются только посредством личинок. Между этими двумя крайними состояниями существует целая серия переходных вариантов, позволяющая восстановить последовательность эволюции стратегий размножения, а значит, приблизиться к пониманию механизмов видообразования.

Школа джунглей

Иллюзия путешествия на машине времени быстро исчезла, мы подвалили ко вполне современному причалу, на котором нас ждал молоденький полицейский с «калашниковым» через плечо. О нашем визите сюда сообщили по радио, поэтому неожиданностью он не был. Капитан-полицейский поставил нас на довольствие и поселил в одном из классов местной школы, предварительно выдав американские раскладные армейские кровати модели «Сайгонские ночи». Спальных мешков не предполагалось, а ночной ветерок, дующий через окна без стекол, был свеж. Ветерку вторило глубокое дыхание океана.

Мы замерзли, как цуцики, я всю ночь пытался укрыться полотенцем, но утро с лихвой скомпенсировало нашу дрожь. Едва рассвело, со всех сторон к школе потянулись индейские детишки. Все в школьной форме (белая рубашка, синие брючки или длинная юбка), с портфелями, серьезные такие. Обнаружив нас в своем классе (мы лихорадочно сворачивали койки и расставляли парты), они вежливо ждали нас у двери, разглядывая странных незнакомых людей.

Наспех позавтракав, мы пошли к катеру, а навстречу нам со стороны реки тянулись короткие и длинные группы учеников. С портфелями (это в джунглях-то!). Впереди — старший (или старшая), тащит свой портфель и портфель самого маленького братишки или сестренки, плюс весло. А вдруг кто украдет, пока они на уроках! А к причалу подваливали и подваливали лодки с учениками — эдакие речные школьные автобусы.

Моторы взревывают, и мы выходим в море. С утра пасмурно, ветра нет, но с моря идет крупная зыбь. Сделали несколько станций, но из-за качки работа идет тяжело и почти безрезультатно. Выпускаем трос почти на всю длину, но этого все равно недостаточно. Драга «скачет» по дну и раз за разом приходит пустой. Проходит час за часом, а у нас всего пара десятков пойманных колоний. Настроение неважное, хотя его время от времени скрашивают визиты дельфинов — афалин и пятнистых атлантических.

К обеду бензин был на исходе, и работу пришлось прекратить. После нескольких заходов в сторону побережья (мы ищем устья рек) нашли очередную деревушку, различимую только по столбу дыма, поднимающемуся из сельвы. К берегу для заправки подойти не удавалось — слишком силен был накат. Пришлось надевать спасательные жилеты, заворачивать доллары на бензин в полиэтиленовый пакетик, прыгать в воду и плыть к берегу. Местные жители также вплавь помогли доставить к лодке 200-литровую бочку с горючим. Самое сильное впечатление от этого приключения — уши одного из индейцев: все в дырочку, как будто на швейной машинке прошиты. Всё-таки красота — это страшная сила.

Жизнь без движения
Купулядрииды, которые собирали участники экспедиции, относятся к типу мшанок (Bryozoa) — водных колониальных животных, активных фильтраторов. Биологи выделяют около 6 тыс. современных и 24 тыс. ископаемых видов мшанок. Как правило, их колонии не превышают в длину 1–2 см, однако у некоторых видов могут занимать площадь до 1 кв. м. Состоят они из зооидов длиной около 1 мм. Каждый зооид имеет венчик щупалец и кишечник, а также связан с соседними зооидами и способен обмениваться с ними нервными сигналами и питательными веществами.
Наподобие растений большинство мшанок сидячие организмы, прикрепленные к субстрату, и это создает для них многочисленные трудности. Число мест и предметов, на которых они могут построить свои колонии, ограничено. К тому же неподвижные организмы не могут убегать от хищников или противостоять натиску быстрорастущих соседей; они не могут перемещаться в поисках пищи, не могут свободно выбирать полового партнера; сидячим животным-фильтраторам трудно отводить отфильтрованную воду, а также отходы жизнедеятельности и опускающийся сверху осадок. В общем, жизнь у них тяжелая. Между тем они как-то выходят из положения.
Не имея возможности двигаться, колонии сидячих организмов могут разрастаться вширь, причем (если условия благоприятствуют) во всех направлениях. В многолетних колониях мшанок старые участки обычно отмирают, а молодые продолжают рост. Так колония «перемещается».
Щупальца, окружающие рот, благодаря подвижным ресничкам создают токи воды, привлекая планктон — основную пищу мшанок. Отходы жизнедеятельности удаляются через особые зоны, которые находятся на периферии колонии и в которых нет питающихся зооидов.
Успех перекрестного размножения определяется высокой плотностью колоний. Сперма выбрасывается в воду, плывет по течению и добирается до соседних колоний. К тому же мшанки — гермафродиты, что упрощает процесс воспроизводства. Освоение новых биотопов происходит благодаря личинкам, которые могут переноситься на большие расстояния. Личинка находит подходящее место и объект, «приземляется» на него и превращается в первичный зооид, который дает начало новой колонии.
Сортировка очередной донной пробы на корме «Анибала».

Наука — тяжелая штука

Оставляя по левому борту покрытые тропическим лесом синие «рериховские» горы Коста-Рики, «Анибал» забирал все дальше в море. Через три часа показались острова архипелага.

Бокас-дель-Торо и его главный остров Исла-де-Колон здесь называют маленькой Ямайкой. Пропитанный жарой, музыкой рэггей и сладковатым дымком марихуаны, воздух этих островов уговаривает забыть о заботах большой земли и не покладая рук лениться. Коктейли, кокосы, мулатки — все необходимые аксессуары  американских каникул в «шаговой доступности». Опять же теплое море. И как всегда в таких местах — в глаза бьет нищета аборигенов. Впервые я побывал в Панаме в 1998 году. В этом смысле ничего не изменилось: на фоне богатых гостиниц и не знающих на что еще потратить отпускные деньги туристов — лачуги индейцев, обдолбанные негры, груды мусора у дорог и бродячие собаки.

На следующее утро после прибытия мы драгировали между островами архипелага. К нам присоединился Аарон О'Ди — англичанин, работающий в Смитсоновском институте и организовавший наше путешествие. Всё начиналось как нельзя лучше, и всё больше пластиковых контейнеров с нужными нам колониями купулядриид болталось в ящике с проточной водой для образцов. А потом умерла лебедка. У нее сгорел мотор. Попытки Алексиса вдохнуть в него жизнь ни к чему не привели. Делать нечего — работу останавливать нельзя. И мы заменили мотор шестью человеко-силами, то есть стали вытягивать дночерпатель с 40-метровой глубины руками.

Феликс и Алексис по очереди контролировали движения стрелы лебедки, а когда дночерпатель появлялся из воды, я бросал трос, подхватывал дночерпатель и бережно ставил его на палубу. Начиналась самая грязная часть работы: промывка и сортировка. Ведрами таскаем воду, раз за разом промываем ил в ситах с ячеей разного размера, выковыриваем колонии, ссыпаем в контейнеры. И так проба за пробой, час за часом, день за днем. Время от времени мы делаем перерывы и прыгаем за борт, чтобы хоть как-то освежиться.

А вечером начинается самое интересное: сортировка собранных образцов в лаборатории. И ура! Наши жертвы не напрасны. Собрано восемь видов купулядриид, из них пять — с эмбрионами!

 

Коренные жители

В целом индейское население Панамы довольно велико и составляет около двухсот тысяч человек, принадлежащих к десятку племен. Северные племена батрачат на белых землевладельцев, не видя в этом ничего зазорного. Живут очень скудно, выращивая кофе, бананы и овощи. Глядя на них, понимаешь, что вырваться из этого круга бедности почти невозможно, и редко кто из индейцев может получить образование выше начального. Я встретил лишь одну индианку, которая работала лаборанткой в Смитсоновском институте.
Южные племена, напротив, невероятно самостоятельны и отвоевали у Панамы что-то типа автономий. Кроме эмберá, одним из самых больших племен являются кýна (их около 77 тысяч). Часть из них живет на карибском побережье Панамы, часть — на островах Сан-Блас (сами индейцы называют их Куна-Яла). У них всё своё: учителя, врачи — всё вплоть до подобия парламента и отделения Коммунистической партии. Именно они посылали свою молодежь учиться в Советский Союз. Тем не менее лишь несколько деревень куна на двух островах — католики и говорят по-испански. Остальные же его не признают, неграмотны и пользуются преимущественно народной медициной. Из-за этого у них, как и у лесных эмберá, до сих пор высока детская смертность, случаются даже эпидемии. Они ловят рыбу, «охраняют» кокосы и бананы (чего их растить, если они сами растут), в некоторых местах зарабатывают на туристическом бизнесе. Однако есть места, где к пришельцам относятся с ярко выраженной неприязнью.
Индейцы, оказавшиеся в городах, представляют собой странное зрелище. Низкорослые, коренастые, короткошеие они оторваны от родных деревень, ютятся в маленьких домишках из кусков фанеры и жести, в которых висят те же гамаки, что и в их прежних лесных хижинах, и за минимальную плату нанимаются чернорабочими и уборщиками. Интересно, считаются ли те, кто «вырвался» из леса, «крутыми» среди оставшихся в сельве родственников? А может, наоборот, изгоями, польстившимися на «столичную» жизнь. Как бы то ни было, счастья в их глазах я не увидел. Наоборот, настороженность и какое-то напряженное недоумение.

Емкости с проточной морской водой на биостанции Смитсоновского иститута

Улитка на склоне

На следующее утро завтракаем на веранде столовой биостанции. Ничего лучшего для такого рода помещения придумать было нельзя — обтянутая мелкой сеткой веранда выдвинута прямо в тропический лес. Пьешь чай, а малиновые колибри на расстоянии двух метров от твоей кружки пьют нектар из цветов. Лишь часть острова заселена людьми, и вечерами по острову разносятся крики обезьян ревунов. Как будто одновременно срабатывает сигнализация у сотни автомобилей, и они начинают «гукать».  За оставшиеся дни на станции мне удалось дважды нырнуть с аквалангом. Нужны были колонии Bryozoa, живущие на рифах. Драгой их не собрать. На первом погружении мне помогал индеец-куна Аркадио. В 1980-е годы он учился в Астраханском институте рыбной промышленности и еще неплохо помнит русский. На станции он отвечает за образовательные проекты и за погружения под воду. Кроме того, ведет общественную работу — объясняет соплеменникам, почему необходимо бережно относиться к коралловым рифам, которые сейчас переживают не лучшие времена.

Поиск колоний Bryozoa на коралловом рифе при помощи легководолазной техники

Это, равно как и второе погружение, в котором мне помогала студентка-биолог из Колумбии Синди, запомнилось как одно из худших в моей жизни. Я никогда не нырял на рифах с такой мутной водой! До глубины в 10 метров шли, как в молоке. Потом замдиректора биостанции Габриель объяснил, что недавно прошли дожди, а как раз напротив островов на материке — большие банановые плантации. Так вот, муть — это смыв с плантаций. В прошлом году к этому добавилось потепление. Ужас! Кораллы на здешних рифах в основном мертвые, засыпанные илом. В воде — взвесь из неопрятных хлопьев смытой разлагающейся органики. Парадокс: суперсовременная, прекрасно оборудованная биологическая станция стоит на берегу убитого близостью с плантациями участка моря.

А вообще здесь я временами чувствовал себя персонажем повести Стругацких «Улитка на склоне». Биологическая лаборатория в тропическом лесу, где чужаку легко заблудиться. Лианы, обезьяны, малярийные комары, кайман в пруду. Сидя в лаборатории за микроскопом, обставленный пробирками и компьютерами, сортируя пробы и считая эмбрионы, я видел, как мальчик-индеец в брезентовом комбинезоне и резиновых сапогах намывает окна нашего лабораторного корпуса.  Ему очень повезло устроиться на эту работу, и он будет всю жизнь мыть здесь окна, мести дорожки и выносить мусор и также всю жизнь благодарить того человека, который помог ему попасть сюда. Я не знаю, радоваться за него или жалеть… А о чем он думает, глядя на меня через стекло?

* * *

…Наш катер мчится по границе, где море леса сливается с морем воды. Зеленые волны крон огромных деревьев скатываются с гор, подступая к самой воде и встречаясь с теплыми лазурными волнами океана. Уходящие ввысь огромные стволы-колонны и уходящие вглубь коралловые склоны, переплетающиеся лианы и колышущиеся водоросли, переливающиеся птицы, блестящие бабочки и фантастические рыбы-бабочки. Полумрак и солнечные стрелы в пространстве между деревьями и кораллами. И невероятная тишина после дождя или шторма, прерываемая лишь звоном хрусталя капель, и сравнимая с тишиной парения вдоль стены кораллового рифа. Тот, кто хочет это понять и почувствовать, должен хоть раз побывать там, где море тропического леса сливается с тропическим морем воды. 

Фото Андрея Островского

 
# Вопрос-Ответ