Медовый месяц

Медовый месяц

На иллюминацию площади перед страсбургским кафедральным собором ежегодно тратится больше ста тысяч евро из так называемого колбасного налога, который платят держатели рождественских лавок. Фото: Mark Henle/Panos Pictures/Agency.photographer.ru

Тридцать дней в году — столько Европа отводит зимнему празднику живота под открытым небом. Пусть небо это стылое, зато коптит его винно-пряный дымок бесчисленных рождественских базаров на старых площадях, изобилующих снедью исторического значения

При всяком рождественском базаре в старом европейском городе есть карусель с линялыми лошадками, покатавшись на которой, волшебным образом попадаешь в Европу, уже переставшую существовать. Эта Европа не знакома с соевым мясом, обезжиренным молоком, безалкогольным пивом и принципами раздельного питания — оно здесь именно что безраздельное и проникнутое детским восторгом перед восхитительной съедобностью мира. На излете осени из приземистых сундуков достают пухлые от кухонного пара поваренные книги, у знакомого лавочника с лицом цвета сырой ветчины заказывается пыльная, но полнокровная бутылка бургундского для нежности будущих паштетов, утки догуливают жир, а дети — аппетит в ожидании великого праздника. Душевнее всех празднуют на родине французского Деда Мороза и «нетленного пирога» — в Страсбурге, а еще в мировой столице пряничных домиков, баварском Нюрнберге: местные рождественские базары взывают как к желудку, так и к сердцу.

Имбирное печенье существует в миллионе форм и разновидностей, в том числе в форме спасительных открыток для фройляйн, чуждых плиты

Страсбург

Три сотни лавок, обосновавшихся в сени исполинского готического собора на площади Брольи, здоровущая елка на соседней Клебер да еще каток на площади дю Шато — вот и весь знаменитый страсбургский базар. А все же, направив ноги за первым стаканом горячего вина «вэн шо», чувствуешь себя гипотетическим животным философа Лотце, неспособным испытывать несколько ощущений одновременно: заземленные родным смогом и общей некрасотой рецепторы шалеют от запахов, вкусов местной пищи и чистоты рождественского красного цвета, в котором мир видится как сквозь жаркий перелив в рубине.

Наибольший ажиотаж наблюдается вокруг прилавка с выставленными в ряд глиняными горшочками: внутри утиное или гусиное фуа-гра, залитое жиром. Завладев таким горшочком, почти неприличным своим сыроватым, подлесковым запахом трюфельного масла, хочется быстро завести псовую охоту, оранжереи и вообще начать чувствовать себя барином. Тут же продают лапшу с мускатным орехом — она пойдет к оленьему рагу, которое уже томится на страсбургских кухнях, пусть и не в настоящих печах. Держатель лавки подсказывает, что такая лапша хороша и прилична к гусиной печенке, жаренной с яблоками. Эксцентрики от поварешки, а также родители детей, которых приходится развлекать за обедом, запасаются здесь пастой в форме крошечных лодок, рыбок и карнавальных шляп, крашенных свеклой, тыквой и шпинатом. На ура идет фламкюхен (нем. Flammeküchen), он же тарт-фламбэ (фр. tarte flam-bée) — эльзасский открытый пирог на тонком тесте с начинкой из сыра, сметаны, лука и копченой грудинки.

Огромная очередь стоит за последними каштанами — жаренными на открытом огне или марон глясе, то есть очищенными и сваренными в сахарном сиропе, но последней остановкой все равно будет лавка с рождественской выпечкой.

Хозяева при случае покажут старые резные формы, из которых вышла вся эта красота: орехового дерева, сплошь в цветах, гирляндах из листьев и со светлоглазым зверьем со страниц бестиария, — у любой эльзасской семьи есть такие, сработанные рукастым прапрадедушкой. На прилавке разве что не скачет горячее шпрингерле (нем. Springerle) — светлое печенье с бодрым анисом, предлагают бредле (нем. Bredle) — темное и теплое с имбирем, пэн-д'эпис (фр. pain d'épices) — ржаной кекс, напитанный гречишным медом, мускатным орехом и гвоздикой, а также фруктовый хлеб хутцельброт (нем. Hutzelbrot) с инжиром, яблоками и финиками. Последний особенно хорош — средневековый, как с брейгелевой картины крестьянского пиршества.

Запивается все эльзасскими огнистыми настойками на айве, вишневой косточке и ягоде остролиста, а кто боится за горло, берет креман. По сути, французское игристое, произведенное шампанским методом, — это аватар настоящего шампанского, сошедший в мир простых смертных: бледно-золотой, с деликатной и долговечной пеной, с абрикосами и сливами, которые, как бакены, колышутся в могучем потоке его ароматов. Запредельно вкусно, но задача перед этим шершавым, как собачий язык, вином стоит экстремальная:  его бросают  на передовую, где тяжело ворочаются каши с мясной подливой, духовитые сыры вроде мюнстера и прочее насущное, до чего охочи жители Страсбурга.

Пространство площади Брольи разлиновано рядами с вездесущими братвюрстами всех по-род и мастей. Фото: Hemis/Eastnews

Нюрнберг

Как в Страсбурге, нюрнбергский рождественский базар угнездился при главной городской церкви Фрауэнкирхе. Едва ступаешь на площадь, как слышишь выдохи старого аттракциона, приводимого в движение одышливым паровым двигателем, а через мгновение тебя настигают запахи жареных сосисок и подогретого с пряностями вина, которые плывут сквозь холодный воздух, как детский смех над катком.

Возникший без малого 400 лет назад, Кристкиндлесмаркт («Рынок младенца Христа») кажется сегодня реликтовым организмом. В его обмене веществ не задействованы ни пластик, ни картон, ни привычная уху консервированная рождественская музыка о трех джинглах. Вместо этого есть игрушечных дел мастера за работой, пекари со шлейфом живой мадагаскарской ванили, глубокий запах красок, бенгальские огни, марки давно не существующих стран и, возможно, живые василиски c корнем мандрагоры — всего 200 ларьков с причудливыми антикварными названиями вроде «Дома сливовых человечков».

 

Сливовые человечки, к слову, сделаны из вяленого инжира и чернослива, а их родное название — пфлаументоффель — вяжет не хуже молодых орехов, которые идут на их незамысловатые головы.

Кроме сливовиков, все берут тушеную квашеную капусту шукрут: здесь она слаще, чем где бы то ни было, и вся сдобрена семенами тмина и можжевеловыми ягодами, а к ней жареные сосиски братвюрст — тоненькие, хмельные от душицы, сантиметров 25 в длину и наверняка не хуже тех, что составляли счастье мейстерзингеров 400 лет назад. Продавцы рассказывают, что братвюрстами подкармливали странствующих монахов, прибывавших к воротам города после комендантского часа, — сосиски должны были проскакивать сквозь замочную скважину.

Из сладкого, несмотря на шапки и шарфы, быстрее всего расходится сорбет из слив-мирабелей, от золотистости которых жмуришься, словно глаза залепило медом, а еще знаменитые нюрнбергские игрушки из теста.

Местное игрушечное ремесло — все равно что изготовление цветочных вод в средневековой Флоренции: таинство, которое передается от отца к сыну и окисляется, как иные редкие металлы, при соприкосновении с чужеродными технологиями.

 
# Вопрос-Ответ